Он так сильно впечатал меня в стол позади, что разбил мой чертов телефон.

Я смотрю на электронные часы на дальней стене офиса и понимаю, что уже опаздываю и не могу связаться с Мэдди. Ресторан не так уж близко, а с этими пробками я туда вовремя не доеду.

Но я мог бы позвонить в ресторан. Если бы кто-нибудь дал мне телефон, я нашел бы номер в интернете и попросил передать Мэдди, что возникли проблемы.

Я уже собираюсь это сделать, когда в двери врывается мужчина в костюме, а за ним — четверо полицейских.

— Симмонс! — рычит он, и на секунду мне кажется, что он обращается ко мне, пока я не вижу, как его взгляд прожигает череп моего брата. — Какого черта здесь происходит?

Следующие сорок пять минут тянутся мучительно долго. Я помню, как попросил телефон, а один из полицейских сказал, что им сначала нужно взять у меня показания и что это займет совсем немного времени. Но заняло.

Я также помню, как начальник Эндрю без конца извинялся передо мной, явно испытывая стыд, даже после того как я заверил его, что все в порядке. И помню, как он сказал брату, чтобы тот не приходил на работу на следующее утро. И это не принесло того удовлетворения, на которое я рассчитывал. Не потому, что он не заслуживает потерять работу, а потому, что часы уже приближались к восьми вечера, а я так и не смог связаться с Мэдди.

После того как парамедик осматривает мое лицо и заставляет приложить лед к синяку, я уже знаю — слишком поздно.

Когда мне наконец разрешают уйти, я не говорю брату ни слова. Наши взгляды встречаются прямо перед тем, как я сажусь в машину. Каким-то образом я всегда знал, что у нашей истории не будет счастливого конца. После всего, что произошло, стало еще яснее: он не заслуживает второго шанса.

Некоторые люди никогда его не заслуживают, и мы не эгоисты за то, что не даем его — семья они или нет.

Когда люди совершают ошибки, они не получают прощение автоматически только потому, что извинились или чувствуют вину. Ущерб уже нанесен, и у нас есть право решать, может ли пустое место, которое они оставили в нашей жизни, снова быть ими занято.

Не то чтобы мой брат извинился или когда-нибудь извинится, и меня это устраивает. Мне не нужны с ним отношения, теперь, когда я знаю, что он не изменился и не собирается.

Мне нужна Мэдди.

И что-то внутри подсказывает, что я уже ее потерял.

✽✽✽

Ее нет в ресторане. Я знаю это, потому что я туда доехал, расспросил персонал, и мне сказали, что она ушла двадцать минут назад.

Я возвращаюсь в машину, проверяю, что телефон по-прежнему не включается, и делаю единственное, что кажется правильным.

Я еду к ее квартире.

Когда я нажимаю на кнопку домофона внизу, она не отвечает.

Я нажимаю еще пять раз.

И ничего.

Я жду снаружи полчаса, пока из дома не выходит мужчина с собакой на поводке, и я проскальзываю внутрь. Мне отчаянно нужно увидеть ее, убедиться, что она понимает: я ее не бросал. Я бегу по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, вместо того чтобы ехать на лифте, пытаясь хоть так избавиться от тревоги, сдавившей грудь.

Запыхавшись, я добираюсь до ее этажа и сразу направляюсь к ее двери. Коридор тихий, пустой, ни из одной квартиры не доносится ни звука.

Я сначала звоню в дверь, а потом стучу, когда она не отвечает. Снова ничего.

— Мэдди, — зову я, стуча еще раз и прижимаясь ухом к двери. Я не хочу, чтобы соседи решили, будто я какой-то сталкер, поэтому говорю как можно тише. — Мэдди, прости меня, пожалуйста. Я поехал к брату, и… Это долгая история, но меня задержали, а телефон сломался, поэтому я не смог тебе позвонить. Мне так жаль, малышка. Пожалуйста, дай мне поговорить с тобой.

Проходит минута.

Потом пятнадцать.

В какой-то момент мне кажется, что я слышу воду — кран? душ? — значит, она дома. А когда в коридоре гаснет автоматический свет, я не воображаю слабое свечение из-под ее двери.

Она меня игнорирует, и это больно.

Но я это заслужил.

Мне следовало раньше послать брата ко всем чертям. Я не жалею, что встретился с ним, хотя бы потому, что наконец вывалил все это дерьмо из головы и больше никогда не увижу его, если только не придется, но я должен был поступить умнее.

Потому что Эндрю этого не стоит, а женщина, которую я люблю, черт возьми, стоит. И я все испортил.

После часа хождения туда-сюда по коридору, в надежде, что она хотя бы откроет дверь проверить, не ушел ли я, становится ясно: ей это не нужно. Я стучу еще раз, но ответа нет.

Я заслуживаю ее холодности, заслуживаю, черт возьми, но это не значит, что я сдаюсь.

Я не думаю о последствиях, о том, что соседи могут меня увидеть и, возможно, вызвать полицию, когда сажусь прямо в коридоре, прислонившись спиной к стене рядом с ее дверью, и жду. Если понадобится вся ночь, значит, я проведу ее здесь.

Телефон по-прежнему мертв, но я каждый день ношу на работу часы, так что не особо переживаю из-за того, что завтра опоздаю в клинику. Будильника у меня нет, но я и не собираюсь спать.

Проходят два часа, и я думаю о Шэдоу и Мист. Они уже оставались одни дома на сутки, так что я не волнуюсь. У них есть вода, еда. С ними все будет в порядке.

А вот со мной? Не думаю.

Когда стрелки переваливают за три утра и за это время из ее квартиры никто ни вышел, ни зашел, я беззвучно усмехаюсь.

Я и правда провожу ночь в темном коридоре, сидя у двери женщины, потерю которой я не переживу, и все потому, что брат ударил меня в лицо.

К шести утра я уже думаю, что начинаю бредить, когда слышу, как открывается дверь. Я не спал сутки, так что это бы меня не удивило.

Но потом в коридор ступает знакомая туфля, затем вторая. Я веду взглядом по этим длинным, красивым ногам, пока не встречаюсь глазами с ореховыми глазами, которые несколько месяцев назад украли у меня дыхание и так его и не вернули.

— Джеймс? — она хмурится. — Что ты здесь делаешь?

Мне кажется, она знает. Не может быть, чтобы она не слышала, как я стучал и звал ее прошлой ночью, но сейчас мне все равно.

Она здесь. И я здесь. И я не позволю ей уйти.

— Мэдди. — мой голос хриплый и усталый, когда я поднимаюсь. — Прости меня. Вчера кое-что случилось, и у меня сломался телефон…

— У тебя опухла щека, — говорит она.

Наверное, это потому, что мозг слишком устал нормально работать, но как только до меня доходит, что с ее голосом что-то не так, я мгновенно прихожу в себя.

Нет, ее голос ровный. Безжизненный. И когда я смотрю на нее, по-настоящему смотрю, даже тусклый свет коридора не скрывает припухлость вокруг глаз и их покраснение.

И тут я замечаю рядом с ней небольшой чемодан на колесах, и сердце ухает куда-то вниз.

— Мэдди…

— Оставь это, — говорит она тем же ровным, но каким-то ледяным голосом. — Что бы ты ни собирался сказать, я не хочу этого слышать.

Я сглатываю ком в горле.

— Я не бросал тебя нарочно, Мэдди. Я бы никогда так не поступил. Я поехал к брату, и все вышло из-под контроля.

Когда она смотрит на мою опухшую щеку, мне кажется, она вздрагивает. Не уверен.

— Он пытался связаться со мной месяцами, и я… — к черту. — Мне нужно было поставить точку. Я не мог… я не мог стать мужчиной, которого ты заслуживаешь, пока не отпустил это. И я больше всего на свете хочу быть достойным тебя.

Какое-то время она молчит. Не издает ни звука. Как и я — боюсь спугнуть ее после этих слов.

Она закрывает глаза, глубоко дышит носом и говорит:

— Я уезжаю.

Мое сердце останавливается.

Нависающее присутствие ее чемодана не дает мне покоя. Она ведь не может уместить все свои вещи в такой маленький чемодан. Она не уезжает насовсем. Не может.

А почему нет, придурок? Из-за тебя? Ты подвел ее, оставил, нарушил обещание.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, и мой голос вдруг становится тише, а горло — суше.

Она не смотрит на меня, когда говорит:

— Я еду домой.

Домой.

Не сюда.

Не ко мне.