А вот о папе у меня не осталось ни одного счастливого воспоминания. В основном потому, что у нас их просто не было — ни вдвоем, ни втроем, семьей.

Зато я помню его лицо. Я никогда его не забывала, потому что до сих пор вижу его в беспокойных снах.

Пит, или был, не знаю, жив ли он вообще, на несколько лет старше моей мамы, и это было заметно, хотя и она для своего возраста выглядела не лучшим образом. Постоянные запои оставили на ней следы и не только внешние.

Мой отец был высоким, но ниже моего брата, с залысинами и вялой, обмякшей фигурой, какой я помню его в последний раз. Кривой нос и тонкие губы придавали ему злобный вид, вполне соответствующий тому, что скрывалось внутри.

Резкий запах дыма, который всегда въедался в его одежду, и носки с дырками, в которых он ходил по дому. Я помню, что он часто был дома: как мне говорили, он постоянно терял работу. Но времени поиграть со мной у него так и не находилось. Он вообще не обращал на меня внимания, словно я была еще одним тараканом под холодильником, которого ему лень было прихлопнуть.

Несмотря на очевидную неприязнь к моему отцу, Сэмми никогда не поливал его грязью при мне, пока я росла. Он хотел, чтобы у меня были хорошие отношения с обоими родителями — даже если хотя бы один из них этого не заслуживал. Он хотел оставить мне выбор. Но его старания не дали результата.

Я ненавижу Пита каждой клеткой своего тела. Не только за то, что он сделал — и чего не сделал — со мной, но и за то, как он обращался с моей мамой. За его равнодушие и за то, как он сделал ее и без того разрушающееся психическое состояние еще хуже.

С матерью, которая вот-вот войдет в дверь.

Паб Моники — единственное место, где мне пришло в голову поужинать с мамой. Здесь я чувствую себя в безопасности — это мое бывшее место работы, — и Моника знает достаточно о моих отношениях с оставшимся родителем, чтобы вмешаться, если я брошу на нее панический взгляд. К тому же она никогда не задает лишних вопросов, и это большой плюс.

Соглашаться на встречу, наверное, было не самым разумным решением. Как настаивал доктор Симмонс, мне следовало как можно больше отдыхать, но моя мать слишком непредсказуема, чтобы упустить этот шанс. Кто знает, когда в следующий раз она вспомнит, что у нее есть дочь.

И да, чисто технически я могла бы и сама иногда писать ей. Я так и делала, пока не провела десять месяцев без единого ответа и не перестала видеть смысл продолжать.

Между тем, чтобы быть хорошим человеком, хорошей дочерью, и тем, чтобы быть глупой, проходит очень тонкая грань.

Я тереблю меню дрожащими от нервов руками, потом откладываю его, сама не понимая, зачем вообще взяла. Я знаю все блюда наизусть.

— Все в порядке, милая? — Моника ставит передо мной стакан холодной воды. Ей под пятьдесят, у неё светлые волосы с химической завивкой, и она — один из самых классных и бескорыстных людей, которых я знаю. Мне невероятно повезло в тот день, когда она взяла меня сюда официанткой на полставки, потому что ей «понравилась моя энергия».

Я пожимаю плечами.

— Бывало и лучше.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не успевает: звенит дверной колокольчик, и в зал заходит моя мать.

Ну вот. Представление Началось.

Ларисса Каллахан оглядывает паб с таким выражением презрения, словно ей физически противно здесь находиться, и я мысленно даю себе пощечину за то, что не подумала об этом раньше. По словам брата, последние несколько лет она не пьет, но вдруг она из тех, кто срывается, едва увидев бутылку виски?

Я просто отвратительная дочь.

— Мы можем пойти в другое место, — выпаливаю я, когда она подходит к моему столику. Это первые слова, которые я сказала ей за год.

Мама опускается на мягкое сиденье напротив меня с куда большей грацией, чем я когда-либо за ней помню, и одаривает меня маленькой, перекошенной улыбкой.

— Здесь нормально.

Она ставит сумку рядом и только после того, как замечает, что я так и не сказала больше ни слова, прочищает горло.

— Как ты, солнышко?

Я обхватываю ладонями холодный стакан, просто чтобы чувствовать, что держусь за что-то настоящее.

— Я прохожу физиотерапию из-за лодыжки.

Сразу к делу. Лед тронулся.

На ее лбу появляется едва заметная складка, а потом она замечает костыли у моего стула. Она ахает.

— Мэдди! Что с тобой случилось? Ты в порядке? Когда это произошло?

По позвоночнику ползет неприятное ощущение, я ерзаю на сиденье.

— Я получила травму, когда танцевала, несколько недель назад.

Нет смысла рассказывать ей о пропущенном прослушивании. Ее никогда особенно не интересовало мое образование, а разговор привел бы к слишком многим вопросам, на которые у меня сегодня нет сил отвечать.

Она качает головой, словно не может в это поверить.

— Ты сказала, что проходишь физиотерапию. Это помогает?

— Да.

За эту правду я благодарна больше всего.

— А как ты оказалась в Норкэстле? — я меняю тему и делаю глоток воды, чтобы прочистить сдавленное горло. Она живет в Уорлингтоне, как и мой брат с Грейс.

— Я ненадолго, — отвечает она и подзывает одну из официанток. — У Дейва здесь дела, и я уговорила его заехать сегодня, чтобы увидеться с тобой.

Живот неожиданно сводит.

— Кто такой Дейв?

Моника подходит принять заказ, прежде чем мама успевает ответить. Я заказываю как обычно — бургер с дополнительным сыром, а мама берет только холодный чай.

— Не хотите что-нибудь перекусить? — спрашивает Моника и быстро бросает взгляд на меня.

Мама натянуто улыбается — улыбка не доходит до глаз.

— Нет, спасибо. Мне хватит холодного чая.

Когда она предложила встретиться за ужином, я не думала, что ужинать буду только я. Но ладно.

Когда Моника уходит, мама снова поворачивается ко мне.

— Дейв — мой парень, милая. Мы вместе уже год. Он повар в новом ресторане, где я работаю, и мы просто… нашли общий язык, наверное. Его повышают, поэтому ему нужно было ехать на обучение, и я поехала с ним. Ну, ты знаешь, как бывает.

Она тихо хихикает, словно в сказанном есть что-то смешное. Ничего смешного в этом нет.

Моя мать снова и снова доказывала, что у нее ужасный вкус на мужчин. Не потому, что она выбирает некрасивых — это было бы меньшей из проблем, а потому, что в итоге всегда связывается с подонками. Мой отец тоже относится к этой категории. Возможно, он вообще возглавляет список. Хотя отец Сэмми вполне может быть на первом месте, учитывая, что он бросил их еще до рождения брата. Для нашей мамы это вряд ли было легко, особенно если учесть, что им тогда было всего шестнадцать.

С ними она тоже никогда не задерживается надолго, а вот последствия их подлости — остаются. Брат говорит, что она никогда не любила себя настолько, чтобы выстроить хоть какие-то здоровые границы. Я с ним согласна и благодарна за то, что выросла в совершенно другой среде.

— Он хороший человек, — добавляет она, когда я молчу.

Я просто киваю. Ничего хорошего я все равно не скажу, да и слушать она не станет — смысла нет.

Проходит несколько минут неловкой тишины, прежде чем она спрашивает:

— Ну, эм… ты ведь окончила учебу несколько месяцев назад, да? Работу уже нашла?

Я делаю еще глоток воды. Такими темпами стакан опустеет раньше, чем принесут бургер.

— Разбираюсь, — отвечаю я. Это лучше, чем признаться, что я не прислушалась к своему телу и теперь расплачиваюсь. — Иногда работаю здесь.

Ее аккуратно выщипанные брови взлетают вверх. Я никогда раньше не видела их такими и удивляюсь тому, насколько ухоженной и собранной она выглядит. Но я отказываюсь думать, что вот он — момент, когда она решила наконец привести жизнь в порядок. Такого никогда не бывает.

— И чем ты занимаешься? Работаешь официанткой?

Я киваю.

— Хозяйка — та женщина, которая принимала заказ. Она хороший начальник. Я всегда ухожу вовремя, платят так, как и обещали. Чаевые хорошие. — Я вдруг понимаю, как странно после столь долгого перерыва разговаривать с матерью вот так, лицом к лицу. — Но сейчас я не работаю из-за лодыжки.