И вот тогда я это чувствую.

Все начинается с пальцев ног, потом поднимается к коленям, груди и, наконец, к челюсти, которую он так бережно держит в ладонях.

Меня начинает трясти так, как никогда прежде, и ему не требуется ни секунды, чтобы притянуть меня к себе, к своей твердой груди, и удержать там. Успокаивая.

Его рука обнимает меня за спину, пальцы распластаны на бедре, а другая рука зарывается мне в волосы. Джеймс прижимает колючую щеку к макушке моей головы и покачивает меня из стороны в сторону, укачивая, будто я хрупкая вещь, которую нужно защитить.

И за все свои двадцать один год я никогда не чувствовала себя более укрытой.

Наверное, поэтому я ему и рассказываю. Наверное, поэтому решаюсь доверить ему то, о чем не говорила никому — ни друзьям, ни семье, ни брату. Но я хочу, чтобы он знал.

Я хочу, чтобы он знал, потому что это Джеймс. Просто он.

Я хочу рассказать ему о ней.

— Когда я переехала сюда, в Норкастл, четыре года назад, я пошла к психотерапевту, — начинаю я, не веря, что это правда происходит. Я говорю об этом и держусь. Я в порядке. — До этого я два года не ходила на терапию, но впервые оказавшись так далеко от семьи, живя одной… мне показалось, что это правильное решение.

Его объятия сжимаются, придавая мне сил снова пройти через этот ад.

— Пара первых сессий прошла нормально. Она говорила… — я выдыхаю, уговаривая тело успокоиться и перестать так сильно дрожать. Не выходит. — Она говорила вещи, которые меня задевали, но я старалась не придавать значения. А потом, со временем, начала подбрасывать мне в голову разные идеи. Она объясняла это так, что звучало логично, и поначалу тревоги не возникало.

— Какие вещи? — спрашивает он. В голосе рычание, но злость направлена не на меня. Я это знаю.

Я зарываюсь лицом в его грудь — еще ближе к сердцу.

— Она говорила, что я… что я эгоистка по отношению к своей семье, потому что нагружаю их своими проблемами. Что им нужен настоящий отдых от меня теперь, когда я наконец съехала.

Я никогда не забуду ту резкую боль в груди, будто я умирала, в тот момент.

Над моей головой срывается глухое:

— Черт.

— Она говорила, что мне нужно быть самостоятельной и оставить их в покое, дать им наслаждаться своей семьей. Ну знаешь, потому что я ведь не их настоящая семья.

— Это бред, — выплевывает он.

— Я знаю это сейчас. — Но ущерб уже нанесен, и последствия так трудно стряхнуть. До боли трудно. — Я рассказала ей, что мне стыдно из-за того, что из-за меня они не могли иметь больше детей, хотя они никогда не говорили ничего подобного, и сейчас я понимаю, что это неправда. Но она сказала, что мои подозрения верны и что, вероятно, теперь, когда я съехала, у них появится еще один ребенок.

Но этого не произошло. А когда я как-то в шутку сказала об этом Сэмми, он фыркнул и ответил:

— Нет уж, спасибо. Ты и Лайла обеспечили меня седыми волосами на всю жизнь.

Пальцы Джеймса массируют мне кожу головы, будто он сам пытается вытолкнуть все плохие воспоминания.

— Что еще она говорила?

— Слишком много. Она говорила слишком много. — Мое тело перестает дрожать, кроме рук, зажатых между нашими телами. — Она говорила, что все уходят из моей жизни, потому что я эгоистка и отталкиваю людей. Что моя мать пыталась вернуться за мной, но я не позволила и вместо этого манипулировала братом своими слезами, чтобы он пожалел меня и оставил. Я годами страдала от панических атак, просто думая о том, какой я ужасный человек. И я никогда не рассказывала об этом семье.

— Господи, — бормочет он мне в макушку. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Надеюсь, ты понимаешь, что это все чушь.

— Иногда об этом трудно помнить, — шепчу я, вдыхая знакомый пряный аромат его одеколона. — Но я стараюсь. Каждый день борюсь с навязчивыми мыслями.

— Сколько ты к ней ходила?

— Около двух месяцев. Мне не стоило возвращаться после первой сессии, может, после второй, но она была такой… такой хитрой. Сейчас, оглядываясь назад, я чувствую себя такой глупой. Мне следовало понять, что что-то не так, гораздо раньше.

Он сжимает мою талию.

— Главное, что ты выбралась оттуда, — успокаивает он. — Ты ходила на терапию после этого?

Я качаю головой.

— Не могу. — А вдруг следующий терапевт скажет то же самое? Я поверю, что он прав? — Она все для меня испортила.

— Но терапия тебе сейчас нужна?

Сказать «не помешало бы вернуться» — значит сильно преуменьшить. До нее терапия всегда помогала мне. Я выходила с сессий с легкостью в груди и полная оптимизма, а теперь…

Джеймс отстраняется, не отпуская меня полностью, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Мы вместе подберем варианты, — решает он тут же. Просто так.

Я моргаю, глядя на него, как раз в тот момент, когда его рука с бедра скользит к моей спине и замирает там. Как якорь.

— Я не позволю ей разрушить для тебя что-то хорошее, Мэдди. То, что тебе нужно. — Он внимательно изучает мое лицо и, кажется, что-то находит. — Ты знаешь, у нее все еще есть лицензия?

Я качаю головой.

— Понятия не имею. — Меня раньше тошнило от одной мысли о ней, не говоря уже о том, чтобы искать ее в сети. — Я знаю, что у нее есть сайт, я так ее и нашла, но…

— Как ее зовут? — спрашивает он. В его голосе появляется новая решимость.

— Зачем тебе?

— Я добьюсь лишения ее лицензии.

В его словах нет ни тени сомнения. Ни одной. И по позвоночнику снова пробегает знакомая дрожь.

— Даже если это будет последнее, что я сделаю. Никто не трогает тебя и остается безнаказанным, малышка. Не пока я рядом.

Тук. Тук. Тук.

Я облизываю губы и замечаю, как его взгляд следит за движением, будто ястреб.

— Ее имя больше не имеет значения.

— Для меня имеет. Если она причинила тебе боль.

— Джеймс, правда, все в порядке, — настаиваю я еще раз.

Когда он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, я делаю то, чего никогда, ни за что на свете не могла бы себе представить.

Я прижимаю палец к его губам — таким мягким под моим прикосновением, — и он тут же замолкает.

Это было бы смешно, если бы не то, как жар в его глазах превращается во что-то менее злое и более… голодное. Я даже не знаю, как это описать.

— Все хорошо, — мой голос звучит шепотом. — Со мной все нормально. Я пытаюсь вернуться к той, кем была раньше, и это главное. Ладно?

Он молча кивает.

Медленно, слишком медленно, мой палец соскальзывает с его губ, задерживается на колючем подбородке, а потом на бешено бьющемся пульсе на его шее. И я не могу удержаться, поэтому говорю:

— Прости, что вот так вывалила на тебя все это. Я знаю, ты спросил, но…

— Мэдди.

Я сглатываю.

— Да?

— Перестань извиняться.

А потом — а потом, словно у него заканчивалось время и он одновременно умирал от голода, он сокращает оставшееся между нами расстояние и прижимает свои губы к моим.

Черт возьми.

Гортанный звук, который срывается с его губ, почти животный. Его руки — сильные, властные — притягивают меня невозможным образом еще ближе к его твердому телу.

О боже.

Он тянет меня за волосы так, что это ощущается доминирующе и чуть болезненно, вырывая из глубины моего горла слабый звук, которого я раньше никогда от себя не слышала. Прежде чем я успеваю все это обдумать, мои пальцы вплетаются в его волосы, ногти царапают кожу головы, и он стонет.

Он целует меня так, будто тонет, а я — его берег.

В этом поцелуе нет ничего медленного или нежного, но он именно такой, как мне нужен. Какого мое тело умоляло.

Не имеет значения, что мы стоим посреди парковки, где любой, выходящий из бара, может нас увидеть. Мне плевать на все, кроме всепоглощающего ощущения его губ на моих.

Его зубы тянут мою нижнюю губу, и мой рот приоткрывается ровно настолько, чтобы его язык переплелся с моим в чувственном танце. Его рука находит обнаженную кожу на моей спине, и прежде чем мы успеваем это осознать, мы оба задыхаемся.