А злость внутри только разрастается.

Жуткий Старик Номер Один что-то говорит, но мои звенящие уши не улавливают слов. Зато ответ Джеймса я слышу так отчетливо, будто он шепчет мне прямо в ухо.

— Убирайся отсюда, пока я не заставил тебя подавиться собственными зубами за то, что ты тронул мою девушку.

Мою девушку.

Его девушку.

Мое тело начинает дрожать, от страха или от ярости, я не знаю, и Моника прижимает меня к себе в утешительном объятии, которое совсем не помогает успокоиться.

Каким бы большим, высоким и сильным ни был Джеймс, их пятеро, а он один. Он один, а они тупые и пьяные. Я даже не успеваю задуматься, почему он вообще здесь. Почему именно сейчас, после двух недель ледяного игнора. Я могу только дрожать и смотреть, как пьяные мужики поднимаются из кабинки, не сводя глаз с Джеймса.

Через мгновение из кухни выходит Мэтт и встает рядом с ним.

— Валите отсюда. Все. Сейчас же.

Еще четверо мужчин из соседних столиков тоже встают, кричат пьяным, чтобы убирались, и грозятся вызвать копов. Проходит меньше минуты, но она кажется вечностью, и наконец все пятеро уходят, ни разу не обернувшись.

Как только за ними захлопывается дверь, бар взрывается общим ликованием, но я почти этого не слышу. Все еще дрожа, я высвобождаюсь из объятий Моники.

— Иди ко мне в кабинет, милая, — предлагает она, будто читая мои мысли.

Мне нужно побыть одной. Прийти в себя. Дышать.

— Сделай перерыв, ладно? Сколько понадобится.

Я рассеянно киваю, ноги сами несут меня в маленькую комнатку с письменным столом, небольшим диваном и без окон — ее кабинет. И там я наконец позволяю себе дрожать, выпуская наружу всю злость, отвращение и страх, которые копились внутри.

Я облила их пивом, но это была случайность. Я уронила поднос не потому, что была неуклюжей, а потому, что он меня тронул.

Этот мужчина тронул меня, и мне мерзко от самой себя.

Я опускаюсь в неудобное кресло напротив стола Моники, закрываю лицо руками и даю слезам пролиться.

Зачем он меня тронул?

Зачем он на меня орал?

Я не слышу, как за моей спиной открывается дверь. И как она снова закрывается.

Но я слышу его голос.

— Мэдди. Посмотри на меня.

И чувствую тепло его больших ладоней, накрывающих мои — такие маленькие в сравнении с его. Он осторожно разводит мои пальцы, убирая их от мокрых глаз, и целует тыльную сторону каждой руки — медленно, так нежно, что слезы льются еще сильнее, против моей воли.

— Ты в порядке, малышка. Я здесь.

Сквозь слезы я вижу, что он стоит на коленях передо мной, все так же удерживая мои руки в своих, словно в коконе.

— Ты… — я всхлипываю, и отвращение понемногу отступает. Я в безопасности. — Ты здесь.

Не отпуская моих рук, он вытирает мои слезы. Его мягкость заставляет меня хотеть плакать еще сильнее, и я ненавижу себя за это.

— Мне не стоило уходить, — шепчет он, будто читая мои мысли. — Мне нужно было написать тебе. Позвонить. Прости.

Я злюсь на него. Злюсь за то, что он исчез без следа. Но правда ли это его вина, если я сама отталкиваю людей?

И потому, даже желая поддаться этой злости, я выбираю быть тем человеком, которым меня воспитали Сэмми и Грейс.

— П-почему ты этого не сделал? — выдыхаю я. Голос спокойный, но дрожащий.

Может, он вовсе по мне не скучал. Может, дурой здесь была только я.

Между нами тянется долгая, вечная пауза, и я использую ее, чтобы выровнять дыхание.

— Ты в безопасности, — говорит Джеймс, игнорируя мой вопрос, но отвечая на безмолвные тревоги в моей голове. — Я обещаю. Ты в безопасности. Посидишь со мной на диване?

Я позволяю ему помочь мне встать и провести к небольшому дивану у двери. Он садится первым, притягивает меня к себе, закрывая от всего и всех — кроме бешеных мыслей в моей голове.

Он молчит, а мое горло пересохло настолько, что я все равно не смогла бы заговорить. Сквозь стены доносятся громкие голоса из бара, раздается рев — наша команда забивает гол.

— Я не позвонил тебе, потому что мне было страшно.

Я резко поднимаю голову, сердце колотится в груди. Я смотрю на его неподвижные губы, сжатые в тонкую линию, и на миг мне кажется, что я все это придумала.

— Что? — мой собственный голос звучит напряженным шепотом.

Джеймс не поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Он смотрит прямо перед собой, намеренно избегая моего взгляда.

А потом произносит слова, которые, как мне казалось, я услышу только во сне.

— То, что ты со мной делаешь, Мэдди… Ты сводишь меня с ума.

У меня перехватывает дыхание.

Я не знаю, что сказать. И доверяю ли я себе вообще произнести хоть слово.

Джеймс не двигается ни на сантиметр. Его тело прижато к моему, но в нем есть какая-то холодная, отстраненная жесткость. Мне это не нравится.

— Мне нужно было время подумать, — заканчивает он, словно этим можно все объяснить.

Но я никогда еще не была так растеряна.

— О чем? — мой голос хриплый, нервный, неуверенный.

— О тебе.

Обо мне.

И что это вообще значит?

— Я хотел поцеловать тебя в тот вечер. В машине.

Его слова взрываются у меня в сердце, превращая все вокруг в пепел.

А потом он сметает остатки.

— Я так сильно хотел тебя поцеловать, что мне было больно. И мне больно до сих пор — стоит только подумать о том, что я хочу с тобой сделать, Мэдди. И это неправильно. Все это неправильно. Мне не следовало бы тебя хотеть, но я не могу унять боль, которая накрывает каждый раз, когда я думаю, что никогда не буду с тобой.

В ушах звенит, сердце падает куда-то в желудок, и на меня неожиданно опускается глубокое спокойствие — густым, тяжелым одеялом.

Никто никогда не говорил мне, что ему больно от одной мысли, что меня может не быть рядом. И я сама чувствую: когда его нет поблизости, в той новой жизни, которую я отчаянно пытаюсь построить, чего-то не хватает.

— Ты хотел меня поцеловать?

Он кивает — коротко, скованно, все так же избегая моего взгляда.

— А сейчас ты все еще хочешь меня поцеловать?

Он резко втягивает воздух. Ноздри расширяются. Челюсть напрягается, словно заклинивает.

Я замечаю это, потому что не могу оторвать от него глаз.

— А как ты думаешь? — хрипло отвечает он, и голос у него самый низкий, какой я когда-либо слышала. Когда он все же поворачивается ко мне, океан в его глазах бурлит враждебными волнами.

Он хочет меня. Он хочет меня поцеловать.

И я хочу поцеловать его так сильно, что губы покалывает от предвкушения, но я не двигаюсь.

Я почти не дышу, ожидая, что он сделает шаг, на который мне самой страшно решиться.

Если бы я наклонилась к нему, а он в последний момент передумал и отстранился, я не уверена, что пережила бы этот отказ.

Каждый парень, с которым я когда-либо целовалась, каждая случайная связь или попытка отношений — все это никогда не вело к счастью и свадебным колоколам.

Я никогда не позволяла себе чувствовать ничего, кроме легкого, поверхностного влечения, боясь заполнить пустоту, которую оставили родители, еще до того, как мне исполнилось пять. Я боялась гнаться за настоящей любовью, которую всегда видела вокруг, но сама никогда не испытывала, и потому не давала себе разрешения чувствовать больше.

А что, если я просто пыталась заполнить место, которое невозможно заполнить?

Но встреча с отцом научила меня другому: заполнять нечего, потому что оно никогда не было заполнено изначально.

Любовь и заботу, которые должны были дать мне родители, я получила от других — сначала от Сэмми, потом от Грейс, потом от Лайлы и всей нашей семьи.

Могу ли я тосковать по тому, чего у меня никогда не было? Могу. Но я не буду. Я отказываюсь. Не тогда, когда передо мной есть нечто настолько ценное, нечто, что впервые в жизни кажется правильным и целостным.

Может, мне не слишком повезло в детстве, но я сделаю все, чтобы стать самой везучей версией себя взрослой. И начинается это вот с этого.