— Так, — медленно говорит она. — Насколько старше?

— Ему тридцать один.

Она облегченно выдыхает.

— Фух. Я уж боялась, ты скажешь — сорок или что-нибудь в этом духе.

Я кривлюсь.

— Кто-то возраста Сэмми? Фу.

Она сжимает мою руку.

— Ну, ты же знаешь, твой брат старше меня на восемь лет, так что я не вижу ничего плохого в разнице в возрасте, если она разумная и все — взрослые. А ты взрослая. Но расскажи еще. Как вы познакомились?

Нет, туда мы пока не пойдем.

— Я бы предпочла пропустить эту часть, — честно говорю я. — Ничего сомнительного или опасного, обещаю.

— Хорошо. Я тебе верю.

И вот поэтому, именно поэтому она мой самый любимый человек на свете. Поэтому я не раз ловила себя на мысли, что хотела бы, чтобы моя мама была такой, как она.

— Расскажи о нем. Он хорошо к тебе относится?

— Да.

Я рассказываю, как он забирает меня после смен, как готовит для меня, как всегда спрашивает о моих чувствах и подтверждает их значимость.

— Мы пережили похожий опыт, он и я. Думаю, поэтому мы так хорошо понимаем друг друга.

— Какой именно опыт?

— Он получил травму прямо перед драфтом НФЛ.

Грейс морщится.

— Наверное, ему было очень тяжело. Надеюсь, сейчас ему лучше.

— Лучше, — по крайней мере, я на это надеюсь. — Наверное, меня больше всего беспокоит разница в возрасте.

— Разница в возрасте бывает непростой, — задумчиво говорит она.

Ей ли не знать: ей было двадцать два, когда она познакомилась с моим братом, которому было тридцать. Но тогда она заканчивала колледж, у нее была стабильная работа и планы, совпадавшие с планами брата. Мне так не повезло.

— Это серьезные отношения? — спрашивает она.

— Пока мы просто развлекаемся.

Для Грейс не секрет, что я не девственница. Именно она провела со мной тот самый разговор, избавив брата от риска заработать аневризму. Он не настолько наивен, чтобы думать, будто меня даже не целовали, — просто не хочет об этом слышать. И, если честно, я тоже не горю желанием ему рассказывать. Унижение еще то.

— Ну, тебе двадцать один, и ты можешь принимать собственные решения, пока помнишь о безопасности и умеешь говорить «нет», когда не хочешь чего-то делать, — говорит она, и я твердо киваю.

Мне было семнадцать, когда Грейс рассказала о своем прошлом, о том, что она пережила сексуальное насилие, и почему для нее и моего брата так важно, чтобы я понимала: у меня всегда есть право сказать «нет». Что я не странная и не навязчивая, если прошу о согласии или требую его.

С самого начала они оба помогали мне отстаивать себя, особенно когда дело касалось близких отношений. Грейс не хочет, чтобы я прошла через то, что пришлось пережить ей до встречи с Сэмми.

— Пока он хорошо к тебе относится и вы просто получаете удовольствие, я не думаю, что разница в возрасте так уж важна.

Пауза. Я знаю, что сейчас будет «но».

— Но, — вот оно, — если вы оба захотите чего-то большего, вам стоит об этом поговорить. Ты только что окончила колледж, разбираешься, чего хочешь, а у него, я полагаю, уже есть стабильная работа.

— Да.

Работа, о которой я, вообще-то, знаю слишком много. Но ей это знать необязательно.

— Это может сработать, если вы оба хотите идти в одном направлении.

Она бросает на меня взгляд, который я не могу прочитать.

— Ты знаешь, в каком направлении хочешь идти?

Я отвожу взгляд.

— Посмотрю, как пройдет собеседование на следующей неделе.

— Я не о карьере.

Она останавливается, и я тоже. В ее глазах и голосе появляется твердость.

— Многие взрослые в середине или конце двадцатых — и даже позже — меняют профессию и работу, и это не обязательно влияет на отношения. Такое бывает. Я говорю о направлении в жизни. Хочешь ли ты остаться в Норкасле, хочет ли он, хочешь ли ты детей и когда, что он об этом думает… Все те важные вещи, которые каждой паре стоит обсудить перед тем, как вступать в серьезные отношения, особенно если между вами есть разница в возрасте.

Вау. Ладно. В этом есть смысл. Слишком большой смысл.

Мы с Джеймсом вскользь говорили о том, где находимся сейчас, но что насчет будущего? Это явно слишком много всего, чтобы обдумывать сразу, просто гуляя вдоль реки с семьей в обычный выходной.

Тем более что у нас и планов быть вместе нет.

Грейс, должно быть, считывает панику на моем лице, потому что тут же добавляет:

— Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас. Просто подумай об этом. Мы хотим для тебя только самого лучшего, Мэдди, и очень гордимся всем, чего ты добиваешься сама.

— Не сама, — выпаливаю я, не в силах это удержать.

— Именно сама, — настаивает она. — Мы с твоим братом всегда будем рядом и поддержим тебя, как только сможем, но решения ты принимаешь для себя, а не ради нас. Ты съехала в восемнадцать и с тех пор ни разу нас не подвела. Ты ответственная, самостоятельная и так хорошо заботишься о себе.

Сердце вдруг становится тяжелее.

— Я не подписывалась на сеанс рыданий сегодня, Грейси.

Она смеется.

— Ох, милая. Я просто рада тебя видеть, но все, что я сказала, — правда. Твой брат думает так же, мы об этом говорим. Мы знаем, что ты переживаешь из-за лодыжки и возвращения в балет, но уверены: ты добьешься всего, чего захочешь. Ты — Мэдди.

Ты — Мэдди.

Неужели все действительно так просто?

✽✽✽

— У тебя есть парень, Мэддси?

Я оборачиваюсь на девочку, сидящую на диване по-турецки и играющую на моем телефоне, пока я готовлю на ужин два омлета с сыром. Они не такие вкусные, как у брата — его кулинарное мастерство мне пока не покорилось, — но Лайла никогда не жалуется на мою готовку.

«Она согласится на что угодно, лишь бы провести с тобой время», — как-то сказала мне Грейс, имея в виду обожание племянницы, и тогда у меня просто растаяло сердце. Лайла — мой самый любимый человек на свете, так что, наверное, хорошо, что я тоже попала в ее тройку лучших.

Кладя первый омлет на тарелку, я чувствую, как желудок сжимается при воспоминании о сегодняшнем утре с Джеймсом и о прошлой ночи. Но что бы мы ни делали и ни говорили, реальность такова, что…

— Нет, Ли, у меня нет парня. А у тебя?

— Папа говорит, что мне нельзя встречаться, пока мне не исполнится тридцать, — заявляет она таким будничным тоном, что я не могу не запрокинуть голову от смеха. Очень похоже на моего брата.

Выливая на сковороду вторую порцию взбитых яиц, я говорю:

— Твой папа немного драматизирует.

— Мама так и говорит.

Мои губы дергаются в улыбке.

Мы не сомневаемся, что Сэмми живет и дышит нами, и любим его за это, но ему бы стоило немного расслабиться. Или сильно.

Когда ужин готов, я беру обе тарелки и сажусь на диван рядом с племянницей. Она убирает мой телефон, нетерпеливо облизывая губы, пока я ставлю перед ней омлет.

Мы едим молча, по телевизору идет мультфильм про принцесс, который мы смотрели вместе миллион раз, и вдруг Лайла выдает тем самым внезапным образом, который позволителен только детям:

— Папа сказал, что тебе грустно из-за того, что ты больше не танцуешь.

Еда переворачивается у меня в желудке.

— Он так сказал?

Меня это не задевает, потому что это правда. Лайла, наверное, спросила, а он не захотел врать дочери. Я могу это уважать.

Она кивает, доедая последний кусочек.

— Тебе можно грустить, Мэддси. Мама говорит, что плакать — это нормально, потому что значит, что нам что-то очень важно. Заботиться о чем-то — это хорошо.

Кто бы мог подумать, что эта ночевка превратится в сеанс рыданий с моей одиннадцатилетней племянницей? Только не я.

Я улыбаюсь ей неровной улыбкой.

— Твоя мама права. И да, мне было грустно, но сейчас мне уже лучше.

— Это хорошо.

Она тянется за стаканом воды, который я принесла ей раньше, делает глоток и предлагает:

— Если тебе снова станет грустно, ты можешь почитать одну из маминых книг.