Он забронировал стол в бильярдном клубе, где мы играем в “американку”.

И он отлично понял, что я имела в виду – он лазил по моей страничке после того, как я добавила его в друзья.

— В последний раз я играла в двадцать третьем, кажется.

Я наклоняюсь над столом и чуть сдвигаюсь влево, меняю угол и провожу пальцем по наклейке, проверяя держится ли еще мел.

— У тебя мало свежих фоток, — замечает Дима.

Короткий замах. Удар. Лёгкий, сухой щелчок, и биток толкает прицельный ровно туда, куда я задумала. Тот катится, будто нехотя, но траектория чистая. Лишь на кромке лузы шар замирает на долю секунды, – я даже задерживаю дыхание, – чтобы потом всё-таки нырнуть внутрь.

Дима присвистывает. Я выпрямляюсь, ужасно довольная собой.

— Просто я, наверное, это переросла, — с задержкой отвечаю на его вопрос.

— Гонять шары или спамить друзьям историями? — уточняет Дима.

— Второе. Спасибо, что пригласил.

Мой следующий удар нерезультативный. Биток почти вплотную лёг к борту, и угол такой, что практически любой удар только всё испортит: шар либо откатится, либо скользнёт мимо.

Димин ход.

Он наклоняется к столу, прицеливается к моему битку, бьет, и шар с глухим стуком откатывается от борта.

Я усмехаюсь.

Снова моя очередь.

Я чуть сдвигаюсь, прикидываю угол, фокусируясь на средней лузе и бью. Шар ползёт лениво и так же, не торопясь, заходит в лузу.

— Ты круто играешь.

— Видел бы ты меня раньше.

— Ты, что ли, какая-то непризнанная звезда в мире бильярда?

— Перед тобой четырёхкратный чемпион барбекю‑паба «Грильхаус», — хвастаюсь я.

Да, мне хочется перед ним выпендриться.

— Реально? А где это у нас такой?

— Они закрылись пару лет назад. Ламповое было местечко.

— А‑а… — тянет Дима. — На Ленина, да?

Я киваю.

— Да.

— Был там как‑то. Ну тут, вроде, побосячее будет, — Семёнов обводит оценивающим взглядом помещение.

Кирпичные стены, лаконичные латунные светильники, тёмная барная стойка. Звуки шагов глушит плотный тёмно‑серый ковёр с коротким ворсом, а над столами разливается ровный свет, как раз такой, чтобы не слепил.

Но главное, разумеется, столы. Дерево бортов идеально отшлифовано, ни единой шероховатости. Сукно изумрудного оттенка натянуто безупречно – хоть монету кати.

— Классная татушка, — слышу я позади себя после очередного удара.

Взглянув на Диму через плечо, поправляю задравшуюся на пояснице кофту и освобождаю ему пространство у стола.

— Подумываю свести.

— Зачем? Охеренно же смотрится.

— Не знаю. Я её редко вижу, — улыбаюсь я, кокетничая.

Дима сглатывает, и я зависаю на том, как движется его кадык.

Все пошлые мысли лейтенанта написаны у него на лице. И я незаметно стискиваю бедра, тоже представляя, как он трахает меня в догги.

— А это была одноразовая акция или есть ещё? — интересуется он спустя какое-то время.

— Ты о чем? — я непонимающе хмурюсь.

— Я про татуировки.

Дима улыбается, давая понять, что все последние минуты думал только об этом.

— Да. Есть ещё одна.

— Где? — Дима склоняется для удара.

— Не скажу.

— Фак. — Он промахивается. — Это из-за тебя.

Я смеюсь, приближаясь к столу.

— Просто кто-то играть не умеет.

— Да я раза два всего в жизни брал в руки кий, — признается Дима. — Ну… хотя бы скажи, в верхней половине или в нижней? — допытывается он.

— В верхней. — На этот раз мажу я. — Ты на меня сейчас ориентировку составляешь?

— Да. Это тяжкое преступление – быть такой красивой.

Я закатываю глаза, огибая стол и оценивая шансы моего соперника.

— Ты в курсе, что это подкат с бородой?

— Да. Но в силу моей профессии должно проканать? Нет? — усмехается Дима.

— Я думала, служба в органах – это призвание, а не профессия, — подкалываю его.

— Да, наверное, — соглашается. — Но не в моём случае. Я… Я, короче… Просто вошёл не в ту дверь.

Дима наклейкой щелкает по шару. Я хохочу.

— Были проблемы с профориентацией?

— Вроде… того, — замирает, глядя на шар, который, казалось, окончательно замер у кромки лузы и только каким-то чудом попадает внутрь.

Довольный собой, Дима коротко хлопает ладонью по столу.

— У меня тоже. Сначала. Где я только не работала. У меня в трудовой даже не все отмечено.

— И какая работа была самой‑самой?

— Самой весёлой была, когда я в детском игровом центре квесты проводила. Самой стоячей – хостес в ресторане. Самой тяжёлой и тоже стоячей – в хлебном отделе. Самой грязной – когда на педикюр кто‑то с немытыми ногами приходил.

— Ни фига себе, ты трудоголичка, — Дима находится под впечатлением от моего послужного списка, хотя я озвучила лишь половину. — А сейчас? Довольна работой?

— Наверное. — Я пожимаю плечами, медленно вышагивая вдоль длинного борта. — Недавно вот в первый раз уволила сотрудника.

— За что?

— Продавец один мутился. Взял с постоянного покупателя деньги, якобы чтобы заказать для него новый телевизор – “Самсунги” же не возят, — объясняю я, — а сам подсунул ему бэушный с “Авито”.

— Попадает под статью о мошенничестве, — замечает Дима.

— Да. Я ему так и сказала.

Мы продолжаем партию с азартом, флиртуя и знакомясь ближе. И в этом гулком и уютном шуме стукающихся друг о друга шаров, в тоне голоса Димы – внимательном, сексуальном, обволакивающем; в его ненавязчивых заигрываниях вечер становится тем самым, о котором мне потом точно захочется вспоминать и мысленно перебирать его мгновения.

Я побеждаю. Восемь – три. Мы пожимаем руки, и начинаем новую партию.

Спустя два часа Дима едет провожать меня домой на такси.

Думаю, он планировал выпить пива в бильярдной, но я отказалась, и мы сегодня оба остались трезвыми.

— Не знаешь, куда пристроить несколько мешков картошки, Свет? — спрашиваете он уже в лифте.

— Нет.

— Ба-алин, — Дима издает разочарованный смешок. — У меня урожай пропадает.

— Урожай? — удивляюсь я.

— Ага. Надо ехать копать. А вот куда ее потом – хэзэ. Там ведер двадцать будет.

— Продай. Есть же группы. — Мы выходим на моем этаже. — И зачем было сажать, если некуда девать?

— Ну вот… — Дима медленно надвигается на меня. — К земле потянуло.

Я зажимаю в пальцах ключи, обхватывая ладонью ручку двери.

— Что-то рановато потянуло. Сколько тебе лет? — спрашиваю, пользуясь случаем.

— Двадцать пять стукнуло в августе, — сверкая своими игривыми ямочками, отвечает он.

Двадцать пять. Как я и думала.

— Ясно. Тогда с прошедшим юбилеем. Прости, я без подарка.

— Ну это как сказать… — Дима делает еще один шаг ко мне.

Но я никак не комментирую его очевидный намек на то, чтобы его пригласили.

Зря, что ли, я неделю его мариновала, прежде чем согласиться провести вечер вместе?

Впрочем, я не набивала себе цену. Это не было каким-то моим капризом. Я просто работала.

Виснет пауза.

Я позвякиваю ключами и машинально облизываю губы. Мы переглядываемся. После чего я кошусь на свою дверь, переживая неловкое ощущение.

Не то чтобы мне позарез необходимо, чтобы Семёнов поцеловал меня, но разве не для этого он поднимался? То есть, разве хотя бы не ради этого?

— Тогда… пока? — говорю я подсевшим голосом и прочищаю горло.

— Пока, — Дима немного отстраняется.

И когда я уже думаю, что парень сейчас просто развернется к лифту, он снова вторгается в мое личное пространство, притягивает к себе, наклоняется и толкается в мой рот своим.

Он не таранит его. А лишь легко скользит языком по моим приоткрытым губам, провоцируя на ответные действия. И когда наши языки наконец сплетаются, осторожно знакомясь друг с другом, Димина ладонь находит мой затылок.

Это… очень приятно. Да что там! Я в экстазе.

Ведь ничто не распаляет меня сильнее, чем по-настоящему классный поцелуй взасос.

Прижатая его твердым телом к двери и с жадностью отвечая, я висну на Диме и опускаю руку между нами, чтобы провести ладонью по его ширинке.