— Хорошо, я попробую. Потому что маменька считает, что не нужно во всё это лезть. Она рада, что можно больше не заниматься шитьём и починкой чужого белья. И целый день сидит на балконе и смотрит, кто ходит по улице, познакомилась с соседями и пытается с ними дружить. И даже представила мне племянника соседей, будто я готова выйти за первого встречного, — фыркает.

— О нет, за первого встречного не нужно, разве только фиктивным браком, чтобы ненадолго.

— Ой, нет, развод — это же огласка и скандал! Маменька не переживёт.

— А если вы будете несчастны в браке, переживёт? — хмыкаю.

Амели легко пережила бы мой неудачный брак, но вот неудачный брак Аннет — вряд ли. Папенька же, думаю, не позволил бы мне неудачного брака.

— Что значит — несчастна? Она сама, мне кажется, была не очень-то счастлива. Но всё время повторяет, что тогда она осталась бы приживалкой в доме своей замужней сестры, и это было бы ещё хуже.

— Но ведь она у вас замечательная рукодельница, и отлично прожила бы своим трудом, — недоумеваю.

— Она никогда не решилась бы открыть своё большое дело, и работать на незнакомых людей, только понемногу выполнять заказы соседей, и то не от хорошей жизни. И сейчас никак не готова разбираться, почему нет денег, и куда делась обещанная прибыль.

— Значит, не говорите ей ничего, разберитесь сами. Это не слишком сложно, на самом деле.

— Но наш управляющий господин Маршан скажет, что это не наше дело, и что мы ничего не понимаем, и будет прав.

— Нет, не будет прав. Ведь вы — владелица, это ваше наследство. И от вас зависит, насколько большим оно будет.

— Мне бы хотелось, чтобы побольше, конечно, — улыбается Маринетт.

— И я отлично вас понимаю. Можете прибыть ко мне в контору завтра с утра? Я озадачу Мишеля, и займётесь.

Она посмотрела на меня с изумлением.

— Как…прямо завтра?

— Прямо завтра. Чего тянуть? А если Иветта Соми что-то там станет о вас говорить, я думаю, все мы переживём.

Видимо, для неё это оказалась какая-то новая мысль — про переживём, и Маринетт заулыбалась.

— Я смотрю на вас и говорю себе, что раз вы переживаете такое, то и я смогу.

Я задумалась — легко ли я переживаю всё, что происходит вокруг.

— Знаете, Маринетт, меня всё происходящее только раззадоривает. Я что-то делаю, мне отвечают, я снова делаю… и так до бесконечности. И не делать нельзя, потому что у меня служат люди, я отвечаю за них и за то, что будут есть их жёны и дети. Во всяком случае, пока они служат у меня.

Папенька всегда повторял, что если я не буду заботиться о своих работниках, то буду вынуждена то и дело искать новых. Показывал на примерах конкурентов и приятелей. Ухудшить условия, увеличить рабочий день, уменьшить жалованье, получить больше прибыли сейчас — или играть в долгую и выиграть чуть после, но размер выигрыша будет намного больше?

Ладно, я только учусь, что уж там.

— А если все эти люди поправят свои дела за ваш счёт и уйдут восвояси? — спрашивает Маринетт.

— Значит, такова наша с ними судьба, — пожимаю плечами. — Они со мной до тех пор, пока хотят и могут у меня служить. Я могу предложить подходящую работу и привлекательные условия, их дело — соглашаться или нет. Но вообще я хорошо плачу и морякам за рейс, и всем, кто служит в конторе. И по фермам тоже нужно проехаться и посмотреть, что там и как.

— Зачем вам на фермы? — не понимает Маринетт.

— Как же, я хочу посмотреть на всех своих работников, — для меня-то это обычное дело, папенька тоже так поступал. — И они тоже пускай на меня посмотрят. Буду знать, кто и что у меня делает.

— Без этого не работает?

— Не знаю. Может быть, у кого-то другого и работает. И всё равно, сначала нужно разобраться с кораблём.

Сегодня господин Вержи пока никак не давал о себе знать, написать ему письмецо, что ли? Или вызвать магической связью? Ладно, если что — вечером из дома.

— У вас в самом деле что-то украли с корабля?

Я рассмеялась.

— А городские сплетники уже рассказывают, что украли? О нет, не украли, спрятали краденое, и меня уже было хотели арестовать если не за кражу, так за укрывательство краденого. А пострадавший — господин Барусс-младший, и он, как мне кажется, стал ещё вреднее, чем обычно.

— Каролина Соми говорит, что ей кто-то рассказал о той краже.

— Интересно, кто? — я даже взбодрилась и подумала — не отправить ли к ней господина Вержи, вдруг что-нибудь вызнает?

Или она просто прочла все сплетни в местных газетах?

— Она не сказала ни слова о том, откуда она всё это взяла. Это мы с матушкой вчера ездили к ним в гости. Матушка сказала, что сёстры Соми подходят мне больше, чем вы, но я не согласна с ней.

— И чем же Иветта Соми лучше меня? — нужно же понимать!

— Она… обычная. Она никого не раздражает, ловит женихов, танцует и просит у своего брата новое платье каждую неделю. Или хотя бы ткань, а он, говорят, не даёт ей ткани, пока она не сшила платье и не показалась в нём на людях хотя бы раз.

— Куда ей столько платьев? Полсотни в год? Как-то многовато.

Я тоже любила новые платья — был момент, курсе на втором-третьем. Мне казалось, что новые платья заставят однокурсников заметить меня, потому что очень уж хотелось быть в центре внимания. Но я не умею быть в центре внимания — если просто так, без дела, и не важно, новое на мне платье или я его надела уже сто раз. Зато сейчас всё равно что само собой получается.

Впрочем, я несправедлива. У меня была Жозефин, а сейчас вот Маринетт. И кузен у меня тоже есть, и сегодня он поступил, как приличный человек. Но об этом я расскажу разве что бабушке, да Жозефин потом, и больше никому. Потому что… потому что.

— Вряд ли полсотни, и Этьен Соми разумный человек, я думаю. Но Иветту можно одеть хоть как, и она от того не станет меньше болтать и сплетничать, и язык у неё останется таким же злым, а руки неумелыми. Она сама призналась, что даже отпоровшееся кружево пришить не умеет, ей всё пришивает камеристка. Мне странно это слышать, — говорит Маринетт со вздохом.

— Я тоже не слишком сильна с иголкой, — качаю головой. — Меня учили, конечно, но я не люблю.

— А я люблю. Это очень приятное занятие — особенно если не штопаешь старое, а шьёшь новое, из хорошей ткани, и у тебя есть хорошее кружево, красивые пуговицы и шёлковые нитки для вышивания. И заштопать тоже можно так, что никто не поймёт — штопка это или отделка. Я умею, и умею хорошо. Если наша контора разорится, то я всегда смогу прокормить себя работой.

— Погодите, Маринетт, мы спасём вашу контору, не печальтесь раньше времени. А ваше умение шить пускай остаётся для удовольствия. Просто, не знаю, для радости. Вот найдёте жениха, выйдете замуж и будете шить приданое в ожидании младенца, — все ж так делают, правда?

— Я бы сшила крестильную рубашечку с чепчиком, очень красивые. И вышила — белое на белом, как метки, только узоры, цветы и листья, — мечтательно сказала Маринетт.

— Значит, вышьете. А чтобы выбрать жениха получше, завтра займитесь вашей конторой. Иногда бывает, что прибыли нет по понятным причинам, просто управляющий отчего-то не хочет или не может сказать прямо. Правда, мне кажется, это неправильно, нужно говорить, как есть. Иначе какое доверие может быть между владельцем и управляющим? В общем, расскажете Мишелю, он что-нибудь придумает. Или посоветуется со своим отцом, и тот придумает.

— Мишель… очень симпатичный молодой человек, — застенчиво улыбнулась Маринетт.

— Вам нравится? Вот и замечательно, отличный повод посмотреть на него поближе. И он тоже на вас посмотрит. И всё будет хорошо, вот увидите!

Мы распрощались до завтра, я ехала домой и думала, что история Маринетт немного отодвинула в моей голове собственные трудности. Всегда проще разобраться с бедами другого человека, чем со своими, у меня точно так.

Бабушка поджидала меня к ужину, сообщила, что уже потеряла, и если бы я взяла себе привычку сообщать, где я есть и когда приду, ей было бы спокойнее. Тем более, что я не беру с собой никакую компаньонку.