Ничего нового, и хорошо бы узнать подробности, да поскорее. Я написала записку кузену — что желаю встретиться с ним за обедом, и очень надеюсь, что он найдёт для меня это время, и прямо сразу же попросила господина Котеля организовать доставку этой записки.

Ещё внутри царапало от письма Амели, к тому же пропавшего. Вчера бабушка сразу же связалась с господином бароном, а он — с господином Лаффером, но оба ничего не знали о письме. Баруссы? Или вот прямо даже Барусс-младший, очень уж противно он вчера себя держал? Только зачем им Амели? От неё ведь никакой пользы, одно разорение.

Всем, кто живёт и работает в доме, бабушка доверяла безусловно. Уж наверное, они тут давно и не станут рисковать своим местом и стабильным доходом. Тогда кто и зачем?

И конечно же, хоть меня и возмущала сама постановка вопроса — что я должна продолжать обеспечивать мачеху и сводную сестру, как будто ничего не случилось — но какой-то внутренний голос всё же призывал пожалеть их, ведь они немощные и сами ни с чем не справятся, а мне вроде как не сложно. Зато отстанут.

Но подлая мыслишка была тут же задавлена. О чём они думали, когда… когда? Да и вообще, мы чужие друг другу люди, и оказались в одной семье исключительно ошибкой моего отца. Хорошо, волей моего отца. Все делают ошибки. Он знать не знал, чем завершится для нашей семьи его поспешный брак, и не мог этого знать.

Поэтому — живём, с чем есть.

Вчера по уходу гостей мы с бабушкой обсудили Амели и её письмо, она посмеялась и сказала, что непременно напишет сегодня ответ и тоже оплатит магическую почту — чтобы поскорее. И посоветует ей самой заниматься своими делами. И посмотрим, что будет дальше.

А кто стащил то письмо — наверное, если этот человек захочет что-то с ним сделать, мы узнаем, правда? Если же это просто сплетник, то о бедственном положении Амели Дюмон вскоре узнает вся Массилия. Да и ладно.

А пока я отправляюсь в контору. Что там у нас сегодня? Погрузка? Ремонт корабля? Ремонт самой конторы, который тоже продолжается? Унылый господин Канолль?

Унылый господин Канолль встретил меня унылым вздохом. Отчего-то меня это только раззадорило.

— Пойдёмте поговорим, господин Канолль, — я кивнула ему на кабинет, а когда он вошёл, прикрыла нас от подслушивания. — Вас услышу только я, говорите честно: что происходит? Сначала вы были возмущены моим назначением, уверяли, что я не справлюсь, теперь же, когда я очевидно справляюсь, и вовсе не хуже всех в этом славном городе, вы ощутимо загрустили. Я смотрю на вас и недоумеваю — как мой отец мог доверить эту работу вам? Вы точно так же грустили и страдали от любого принятого им решения?

— Ну хорошо, я скажу. Да, вы справляетесь не хуже других. Вы решили вопрос с таможней и полицией, но дело ещё не раскрыто, и неизвестно, когда будет раскрыто вообще, и будет ли, а деньги идут, детектив Вержи получает оплату именно что за каждый день работы. И когда завершится всё это, уверяю вас, случится что-то другое. И будет случаться до тех пор, пока вы не выйдете замуж и не сядете дома, как подобает даме из общества. А раз вы упорствуете и не желаете делать ничего подобного, то и сложности вам будут создавать со всех сторон без остановки.

Ничего нового, всё то же самое, что я уже слышала, в последний раз — вчера вечером.

— А вы-то на чьей стороне, господин Канолль, я никак не могу понять? На стороне моих многочисленных недоброжелателей, и желаете, чтобы моё посрамление случилось поскорее? Ну так вам недавно сказали, какая участь вас в этом случае ждёт.

— Я на стороне этого дела, я восемь лет прослужил здесь, и мне неприятно видеть, как всё оно обрушится.

— Значит, так, — я понимаю, что уже устала всё это слушать. — Или вы сейчас поднимаетесь и отправляетесь восвояси, расчёт вам привезут домой. И я перед тем, как отпустить вас, заколдую хорошенько — чтобы не болтали о внутренних делах компании. Уж простите, это дела, деловые секреты и деловая репутация, моя в том числе. Или вы идёте домой, там, не знаю, спите хорошенько, едите досыта, а потом возвращаетесь и работаете, как надо. Я думаю, мой отец поставил вас на эту должность не просто так, вы всё знаете, всё умеете, просто отчего-то всё позабыли. Вы сейчас взвесите все резоны и возможности и скажете мне, как поступите. И времени я вам дам немного, полагаю, вы давно всё знаете, просто тянете… кого-то за что-то. Десять минут, — я выкладываю на стол часы и кладу их между нами. — Я даже смотреть на вас не буду, тут есть, что почитать. Думайте и сообщайте мне о принятом решении.

Я демонстративно взяла лист, на котором написали список необходимых мелких ремонтных работ для «Авроры» и принялась читать. И даже не дочитала до финала, когда господин Канолль заговорил.

— Госпожа Дюмон…

— Слушаю вас, — я мгновенно отложила лист.

— Я согласен продолжать службу у вас, — и смотрит прямо на меня, а не на стол, ради разнообразия.

— Хорошо, господин Канолль. Но на тот случай, если вы вдруг переоценили свои силы, давайте уговоримся так: неделя. В течение недели вы можете передумать. И отправиться восвояси, и я не буду проклинать вас вслед.

— А потом — будете? — усмехнулся он.

— Потом — буду. Вы пойдёте домой спать?

— Нет, — вздохнул он, — я уже здесь и готов делать всё, что нужно.

— Хорошо, смотрим смету на ремонт.

И до обеда мы именно этим и занимались — уточняли смету на ремонт, прежде чем отдать её Флешону.

Записочку от кузена, что он всё получил и ждёт меня в обед в «Осьминоге», мне доставили в процессе обсуждения сметы. Вот и славно, поговорим.

Когда я приехала, кузен уже ждал меня за столиком и радостно замахал мне руками.

— Дорогая кузина, вы снова словно тот дракон — того и гляди, съедите кого-нибудь.

— Вот ещё, есть всякое, — фыркаю я. — Но нынешним днём у меня мало поводов быть доброй, это точно.

— Давайте закажем наш обед, и расскажете.

Мы так и поступили, и я вывалила ему прямо с места в карьер:

— Кто там заключает пари на моё замужество, что вы знаете об этом?

Он вздыхает.

— Есть такое, да.

— И отчего молчите? Думали, я не узнаю? Ну так я узнала.

— И наверное, так лучше, что узнали. Будете готовы, если вдруг что.

— Уже. Рассказывайте, кто такой прекрасный. В смысле, кого опасаться.

— Заводилы — Люсьен Баретт и Жозеф Соми, подключились ещё некоторые. Лаффер пытался остановить их — мол, это недостойно порядочных людей, но над ним посмеялись.

— Отчего же посмеялись?

— Сказали, что он просто слишком беден для того, чтобы участвовать в подобных делах, и что ему никак не светит подобный брак, ведь вы, кузина, никогда не выберете того, кто находится в услужении, а не сам себе хозяин.

— Можно подумать, Люсьен Баретт сам себе хозяин, или Жозеф Соми. Брат Жозефа Этьен — да, хозяин, а он — даже не младший компаньон, как я понимаю.

— Вот, дорогая кузина. Вы понимаете. Но ни один из спорщиков не догадывается о том, что вы понимаете, и все рассматривают вас, как любую девицу нашего круга.

— И чем же, по-вашему, я отличаюсь от любой девицы нашего круга? — интересуюсь со вздохом.

— Вы не ждёте, что кто-то придёт и решит вашу судьбу, вы решаете её сами. История вашего несостоявшегося замужества обсуждается довольно бурно — потому что дело-то обычное, но вы отчего-то предпочли отказаться от брака, вместо того, чтобы получить мужа и блистать в свете, пока ваши управляющие считают ваши денежки.

— Потому что предпочитаю сама считать свои денежки, понимаете? — снова вздыхаю.

Что ж такое-то, отчего мне все суют под нос это моё незамужнее состояние? Даже те, кто разумен и хорошо ко мне относится?

— Понимаю, но такое чаще встречается у почтенных вдов, да и то не у всех, — усмехается кузен. — Они уже пожили, поняли, что почём в этой жизни, и выбили себе право жить так, как им хочется.

— А я уже сейчас живу, как мне хочется, и желаю продолжать, — отчего-то меня все эти разговоры злят и расстраивают.