Я в сфере искусства бесталанна совершенно, я не умею нарисовать даже цветочек или листик. И альбома с рисунками у меня нет, в отличие от многих светских приятельниц. И на фортепиано я не играю, хоть и могу потыкать в клавиши. И не пою, могу только тихонечко подпеть. Но на музыкальных вечерах ценится умение спеть романс, или арию из модной оперетты, а те учителя, которых нанимал отец, никаких подобных талантов во мне не нашли.

Правда, я хорошо считаю. И просто так, и многозначные числа, и проценты, и пропорции. И моё направление в Академии как раз было связано с управлением предприятием, я и диплом писала как раз о возможностях мага в плане управления большим бизнесом, включающим в себя разные составляющие — и фабрику, и завод, и сельское хозяйство, и торговлю. А когда меня спрашивали, зачем мне всё это, я пожимала плечами и говорила, что с моим наследством иначе нельзя.

И несмотря на тотальное несходство, мы с Жозефин дружим с первого дня в Академии. Она тогда на самой первой лекции нарисовала мой портрет. А я потом сосчитала ей что-то на практикуме по теории магии.

Мы ходили вместе в кофейни и на студенческие балы, я приглашала её в Оперу — когда мы с папенькой, а потом с папенькой и мачехой туда ходили, мы поверяли друг другу секретики — кто кому нравится и как привлечь внимание нужной персоны. Она была необходима мне, как воздух — потому что мне очень тяжело носить что-то в себе, я непременно должна поделиться.

Отец надеялся, что мы с мачехой станем добрыми друзьями, а если не с мачехой, то с Аннет. Но не сложилось. С Аннет мне скучно, и с её маменькой тоже. Кто что сказал, и о ком, что написали в газете, кто на кого смотрел на вчерашнем балу и принесут ли нам приглашения на завтрашний. О нет, мне не хотелось делиться с ними ничем.

Также не было у меня и привычки записывать всё в дневник, как у многих одноклассниц по пансиону. Это поощрялось, наши воспитатели уверяли, что таким образом у нас формируется умение планировать и строить жизнь, поэтому необходимо подвести итоги дня, на это даже выделялось время перед тем, как отправить нас спать. Опять же — упражнения в чистописании, по словам нашей классной дамы, нам всем их не хватало. Конечно же, мне это казалось невероятно скучным, я ещё могла понять — подсчитать прибыль за день, папенька так всегда делал. А писать, что было на обед в столовой, в какой парк ходили сегодня гулять, и кого спрашивали на уроке словесности — глупости несусветные.

Видите? Жозефин в самом деле необходима мне. А сегодня — особенно.

Она обитает в мансарде большого дома на улице Сен-Мартен. В первом этаже там пекарня, швейная лавка и сапожная мастерская, а со второго по пятый живут люди. Внизу сидит консьерж, господин Тотю, или его супруга, оба давно меня знают и всегда желают хорошего дня. Так и сегодня — приметили, заохали, даже попытались расспросить — не стряслось ли чего. Мне терять нечего, и я прямо сказала — жених изменил мне накануне свадьбы, и больше он мне не жених, вот и всё. И пошла к Жозефин.

Её мансарда просторна, в ней устроены большие окна — чтобы внутрь попадало много света, и ещё она делает себе магическое освещение. Она пишет портреты и исторические картины, первое за деньги, второе для души. Её выпускная работа «Герцог Саваж с супругой побеждают полчища еретиков» получила в прошлом году золотую медаль большой художественной выставки и теперь висит не где-нибудь, а в зале Саважей Королевского музея.

И сейчас я вижу в глубине неоконченный портрет молодого человека — черты лица уж видны, и он смотрит на меня с холста сурово и пристально, а дальше, у стены — какое-то новое батальное полотно, Жозефин любит сюжеты о битвах. Я вижу пушки вокруг холма и чью-то величественную фигуру на вершине, потом спрошу, кто это.

— Ну наконец-то! — приветствует она меня. — Садись и рассказывай, что случилось, сейчас я сварю для нас с тобой арро, и у меня тут припасены отличные булочки с маком от господина Маршана!

Маршан — это булочник из первого этажа, конечно же, весь дом — его клиенты. И вот мы пьём арро, Жозефин божественно варит его, ломаем булочку напополам, мажем маслом каждая свою половинку и ещё добавляем вишнёвый конфитюр — божественно. И после булочек мне уже не хочется кричать и рыдать, но я готова говорить.

Опять же, история, будучи уже однажды рассказанной, второй раз даётся легче. И я говорю — как собиралась к ней, почему решила вернуться в гардеробную и что из этого вышло. И о разговоре с господином Паланом тоже рассказываю — должна же она знать всю глубину моей печали!

— Ну ничего себе, — заключает Жозефин, обнимает меня и гладит по голове. — Это ужасно, это просто невыносимо, ты права. Давай покричим? Придумаем для этого подлеца Морриоля самые-самые страшные ругательства! А потом я нарисую его портрет, мы разорвём его на мелкие клочки и сожжём их, да?

Вот такая она — моя Жозефин. Её идеи всегда немного с сумасшедшинкой, но отлично работают. И мы в самом деле кричим — кто громче, сначала просто так, а потом — высунувшись из окошка мансарды. А чтобы нас не узнали — изменяем голос магически. Когда стройная кудрявая прелестница Жозефин оперным басом кричит на улицу о том, что Морриоль — дурак, совершенно невозможно не покатиться со смеху прямо тут же. А потом я делаю из своего голоса пищащий дискант и кричу то же самое, и мы обе хохочем, и это просто великолепно

Правда, в этот момент к ней в дверь стучат и спрашивают — что у нас стряслось, почему мы всех пугаем. Жозефин быстро приводит себя в порядок, отпирает двери, уверяет господина Тотю, что мы обе здоровы, и даёт ему денег с просьбой сходить в таверну на перекрёстке и принести нам оттуда поесть, сдачу можно оставить себе.

Но метод оказался рабочим — мне уже не так грустно, я могу думать о том, что дальше.

— Знаешь, у меня есть хороший приятель, он журналист. Вообще он служит в «Репортёре», но иногда пишет фельетоны для «Сплетницы», — говорит Жозефин. — Я могу попросить его сочинить рассказ о том, как глупый мужчина позарился на большое наследство, но не смог удержать свою блудливую натуру и в итоге не получил ни жены, ни денег.

Я согласно киваю — потому что это отличная идея. «Репортёр» — газета серьёзная, толстая. А «Сплетница» — два листочка на отвратительной бумаге сероватого цвета, но там всегда публикуют истории из жизни, и вся столица гадает, о ком написали в свежем номере, ведь называть имена нельзя, можно получить иск за клевету или оскорбление. А описать реальную ситуацию, используя придуманных героев, можно, и издатель «Сплетницы» этим пользуется. Никто не знает этого издателя, потому что его бы убили, наверное, столько тайн он уже вытащил на свет божий. Имена можно заменить, но нередко бывает так, что героев статьи выдают какие-нибудь всем известные детали, и над попавшими на кончик пера смеются решительно все. Поначалу даже считалось дурным тоном признаться, что читаешь «Сплетницу», но теперь все привыкли и ждут новых выпусков, она выходит раз в неделю. И мне очень нравится идея высмеять Морриоля таким образом, так что я говорю Жозефин — полный вперёд!

— И что ты будешь делать теперь? Воспользуешься вниманием к своему имени? — спрашивает она.

Да, такую историю невозможно скрыть, тем более, я сама дала добро на сплетни, и надеюсь, слуги уже растащили их по соседним домам. Но мне совсем не хочется быть героиней такой истории, ведь непременно будут приезжать и подходить на светских встречах, и спрашивать — а правда ли жених изменил мне накануне свадьбы, да ещё и с моей сводной сестрой? Мне очень неприятно чувствовать себя героиней той самой «Сплетницы». Ещё начнут строить домыслы и придумывать свои версии, знаю я этих людей. Поэтому — нет, нужно уехать. А потом будет видно.

— Я поеду к бабушке Матильде. Мы и так собирались поехать в Массилию, но жили бы в моём доме, а сейчас я туда даже заходить пока не хочу. Бабушка примет меня, кстати, я пока ещё не сообщила ей свои потрясающие новости.

— Так сообщай, пусть она тоже знает!