Я не спала почти всю ночь. После того как он ушёл, я сидела на полу в прихожей, пока не перестала плакать, а потом вымыла лицо холодной водой, вернулась на кухню, открыла ноутбук и снова смотрела на кадр из «Ласточки». Потом закрыла. Потом легла и смотрела в потолок, и думала о фотографиях, которые видела на его телефоне, и о своей руке, свисающей с кровати. Я ничего не помнила. Это было хуже всего. Если бы я помнила, хоть что-нибудь, хоть кусочек, мне было бы легче, потому что то, что помнишь, можно пережить. А то, чего не помнишь, нельзя. Оно просто есть. Висит где-то в темноте, как незакрытая дверь, из которой дует.

В шесть утра я встала, сварила кофе и решила, что сегодня думать об этом не буду. Сегодня двенадцатое июня. Сегодня Миша будет есть сахарную вату и смотреть салют. А я буду смотреть на Мишу.

Утром я сказала ему, что к нам придёт дядя Максим, жених, и мы пойдём гулять на набережную.

— Зачем? — спросил Миша, подозрительно глядя на меня поверх тарелки с кашей.

— Он хочет тебе рассказать про север. Он там работал.

— Правда?! — Миша бросил ложку. — Он правда был на севере?

— Правда. Три года.

— А где? На полюсе?

— Не на полюсе. Спроси у него сам.

Миша съел кашу за четыре минуты, что было рекордом, и потом сорок минут собирался: складывал в рюкзак блокнот, карандаши, бинокль, книжку про ледокол, потом выкладывал книжку, потому что тяжело, потом клал обратно, потому что «вдруг дядя Максим не знает, как выглядит "Ленин"». В половине двенадцатого он уже сидел в прихожей на табуретке, обутый, в рюкзаке, и смотрел на дверь.

Макс пришёл без пяти двенадцать. Постучал. Три раза, костяшками. Миша вскочил и побежал открывать раньше, чем я успела выйти из комнаты.

Он был в джинсах и тёмно-синей футболке, без пиджака, без часов, и выглядел моложе, чем за все эти три недели. Или просто проще. В руках у него был пакет.

— Здравствуйте! — сказал Миша.

— Здравствуй.

— Мама сказала, вы на севере были. Три года. А где? На каком?

Макс посмотрел на меня поверх Мишиной головы. Я стояла в дверях комнаты. Он чуть-чуть кивнул мне, а потом присел на корточки, чтобы быть с Мишей одного роста, как тогда в агентстве.

— На Ямале, — сказал он. — Это полуостров. Он далеко на севере, за Полярным кругом. Там тундра и вечная мерзлота. Знаешь, что такое вечная мерзлота?

— Это когда земля всегда замёрзшая. Даже летом.

— Правильно. Я там строил. Дома, склады, дороги. На мерзлоте строить очень трудно, потому что если неправильно построишь, дом нагреет землю, она растает, и дом утонет. Как в болоте.

Миша смотрел на него с открытым ртом.

— А как правильно?

— На сваях. Знаешь, что такое сваи? Это такие длинные столбы, их забивают глубоко в землю, туда, где она никогда не тает. А дом ставят сверху, на сваях, высоко, чтобы под ним гулял ветер и земля не грелась.

— Как избушка на курьих ножках!

Макс засмеялся. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. Не тем коротким, сухим смехом через нос, а по-настоящему, запрокинув голову.

— Точно, — сказал он. — Как избушка на курьих ножках. Только ножек много. Я тебе покажу, у меня фотографии есть.

Он открыл пакет и достал оттуда что-то, завёрнутое в газету. Развернул. Это была фигурка из кости, маленькая, с ладонь, белая, отполированная, тонкой работы. Белый медведь, стоящий на задних лапах.

— Это тебе, — сказал Макс. — Мне её подарил ненец. Пастух оленей. Его звали Яптик. Он сам вырезал, из моржового бивня. Я ему трактор починил, когда у него сломался посреди тундры, а он мне медведя подарил. Сказал, медведь охраняет от плохих снов.

Миша взял медведя обеими руками, как берут что-то очень хрупкое, и долго смотрел на него. Потом поднял глаза.

— Насовсем?

— Насовсем.

— А вам не жалко?

— Нет, — сказал Макс. — Мне не жалко.

Миша прижал медведя к груди, а потом вдруг шагнул вперёд и обнял Макса за шею, быстро, неловко, как обнимают дети, когда не знают, как ещё сказать спасибо. Макс замер. Я видела, как у него напряглась спина, как руки зависли в воздухе, не зная, куда деваться, а потом очень медленно, осторожно, легли Мише на спину.

Это длилось секунды три. Потом Миша отпустил его и побежал в комнату, крича: «Мам, я медведя на тумбочку поставлю! Чтобы сны охранял!»

Макс остался сидеть на корточках в прихожей. Он не поднимал головы.

— Пойдём? — сказала я.

— Сейчас, — сказал он хрипло. — Минуту.

Мы поехали на набережную на его машине. Миша сидел сзади, в детском кресле, которое Макс купил утром в «Детском мире» на Бекетова, по дороге к нам, и не сказал мне об этом. Я заметила кресло, только когда открыла заднюю дверь, и на нём ещё висел ценник. Я ничего не сказала. Он ничего не сказал. Миша сказал, что кресло очень удобное и что у него такого никогда не было, потому что у нас нет машины.

Мы оставили машину на Ильинской, у агентства, и пошли пешком, вверх, к Верхне-Волжской набережной, через Кремль. В Кремле было людно и празднично. На Ивановской башне висел огромный флаг, у Вечного огня стояли ветераны с орденами и школьники в пилотках, на траве у Михайло-Архангельского собора сидели семьи с пледами. Миша шёл между нами, держа меня за руку, и смотрел по сторонам, и задавал вопросы, по одному каждые десять секунд.

Макс отвечал на все. Я не знала, что он знает столько. Почему у Кремля такие толстые стены. Почему башни разные. Сколько кирпичей ушло на одну башню. Почему зубцы на стенах в виде ласточкиного хвоста. Как раньше без кранов поднимали кирпичи на такую высоту. Он объяснял, как объяснял бы взрослому, без сюсюканья, но понятно, и Миша слушал, кивал и запоминал, я видела, как он запоминает, шевеля губами.

На смотровой площадке у Георгиевской башни мы остановились. Внизу была Волга, широкая, синяя, сверкающая на солнце, и стрелка, где в неё вливалась Ока, коричневатая, мутная, и было видно, как две реки идут какое-то время рядом, не смешиваясь, двумя разными цветами, а потом всё-таки сливаются в одну.

— А почему они разные? — спросил Миша.

— Потому что текут из разных мест, — сказал Макс. — Ока несёт глину, поэтому она коричневая. А Волга чище. Они встречаются тут и долго не смешиваются. Километров десять текут рядом, и видно, где одна, а где другая. А потом всё-таки становятся одной рекой.

— Как люди, — сказал Миша.

Мы оба посмотрели на него.

— Ну, — сказал Миша, пожимая плечами, — люди тоже разные. А потом женятся и становятся одной семьёй. Только долго.

Макс посмотрел на меня. Я смотрела на Волгу.

Семь лет назад, на этом самом месте, у этого парапета, он сделал мне предложение. В октябре, в ветер, когда у меня мёрзли руки и я спрятала их ему в карманы куртки, а он нащупал там мою ладонь и надел мне на палец кольцо, не вынимая моей руки из кармана. И сказал, кивнув вниз, на стрелку: «Смотри. Они тоже долго текут рядом, а потом всё равно становятся одной рекой». Я засмеялась, что это слишком красиво для инженера. Он признался, что прочитал это на табличке для туристов. Я смотрела теперь на Волгу и думала, помнит ли он. По тому, как он стоял, не шевелясь, я знала, что помнит.

Мы спустились по Чкаловской лестнице, и Миша считал ступеньки, все пятьсот шестьдесят, и сбился на триста двенадцатой, и потребовал, чтобы мы вернулись наверх и начали сначала. Мы не вернулись. Внизу, на Нижне-Волжской набережной, была ярмарка: палатки с мёдом, с городецкими пряниками, с хохломой, с шашлыками. Миша съел сахарную вату, розовую, огромную, как облако, и измазал ею лицо до ушей. Макс купил ему воздушный шарик в виде белого медведя, и Миша привязал его к лямке рюкзака, и медведь летел над ним, покачиваясь на ветру.

Мы сели на скамейку у воды. Миша убежал к парапету смотреть на теплоходы, недалеко, в десяти метрах, с биноклем.

— Ты проверил? — спросила я тихо. — Сайт?

— Утром, — сказал Макс. — У него на сайте все фото почищены. Сайт на конструкторе, он автоматически всё стирает, когда загружаешь. Там нет ничего, ни даты, ни камеры. Пусто.