Он помолчал и добавил тише, скорее себе:

— Управляющий нужен. Не пьяница, не вор, и чтобы понимал в деле. Где ж такого взять.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать взгляд. Он скользнул по моей спине, мимоходом, вскользь, как скользит взгляд по вещи, которая вдруг оказалась не на своём месте в доме. Один раз. Не задержавшись. Я стоял перед полкой и делал вид, что изучаю корешок «Богатства народов». Под пальцами были твёрдая кожа и тиснёное золото. В голове звучало другое: оружейный завод, слабый управляющий, хозяин, которому некого поставить. А у меня за спиной были годы в Ижевске. Спокойно, сказал я себе. Не прыгай. Пусть сами придут. Сигарный дым поднимался к потолку ровными слоями. В камине треснуло полено. Где-то в гостиной, за двумя дверьми, хрустальным смехом звенела Октавия.

— Билл, — сказал дядя Джон, будто сквозь зубы, и разглядывая кончик сигары, а не собеседника, — сколько уже стукнуло твоему старшему?

— Двадцать два. Через полгода двадцать три.

— Двадцать два. — Дядя Джон выпустил дым в потолок. — Мне кажется, хватит ему скакать по окрестностям, бегать по дуэлям и портить девок в Атланте. Мальчику пора привыкать к делам.

Я замер с «Богатством народов» в руках. Дуэли. Девки. Атланта. Тело, надо отдать ему должное, отреагировало первым: уши вспыхнули, а по загривку прошла горячая волна стыда, такая честная и детская, что скрыть её было невозможно. Значит, всё это правда. Я мысленно занёс в пассив три новые строки: возможные дуэльные долги, возможные обиженные отцы и возможные проблемы в Атланте. Аудитор во мне тихо застонал. Отец сидел неподвижно. Скала не дрогнула, но по тому, как медленно он стряхнул пепел, я понял, что каждое слово попало точно в цель и что он уже слышал их раньше, только не при сыне.

— Генри, — сказал он, не повышая голоса. — Оторвись от книг и иди сюда.

Я поставил том на место, старательно, корешок к корешку, выигрывая две секунды, и обернулся. Дядя Джон смотрел на меня из кресла с тем же спокойным, оценивающим вниманием, с каким вчера, наверное, смотрел на партию хлопка. Отец кивнул на свободное кресло между ними.

— Что мы можем ему отдать? — спросил дядя Джон, обращаясь к отцу так, будто меня в кресле не было. Вернее, я в нём был, но в том качестве, в каком в комнате присутствует обсуждаемый предмет мебели. — Образование у него, конечно, аховое, но кровь есть кровь. Должен разобраться. Лафайетты не рождаются бесполезными, они бывают только неотёсанными.

— Я думал о Ливерпуле, — сказал отец. — Мелкие контрагенты по рису и маслу.

— Мелкие дела как раз то, что нужно. Пусть учится на том, чего не жалко. — Дядя Джон стряхнул пепел и принялся загибать сухие пальцы. — Что у нас там лежит без присмотра? Страховая контора в Ливерпуле. Не жалко. Какие-то комиссионеры-концессионеры при порте, тоже не жалко. Что ещё?

— Оптовая аптека Бушара, там ещё какая-то лаборатория при ней. Мне её подсунули вместе с долгами покойного Бушара, она на ладан дышит, разобраться не то, что некогда, даже желания нет.

— Отлично. Даже если мальчик её разорит, то хоть опыта наберётся. А если не разорит, будет чудо, и мы его отпразднуем. — Он затянулся. — Оружейный завод отдавать рано, там серьёзное дело и люди, а он ещё едва передвигается. Хотя... — он помолчал и снова скользнул по мне взглядом, — посмотрим, как справится. Можно и завод. Деньги пусть берет из лондонского и чарльстонского трастов, но лимит будет небольшой. И казначей будет смотреть за каждым его шагом.

— Разумно, — сказал отец.

Они обсуждали это откровенно, без малейшей деликатности, вдвоём над моей головой: сколько я могу потерять, сколько потеря будет стоить и в какой момент её лучше списать. Ни разу не спросили, чего хочу я. Я сидел прямо, с лицом выздоравливающего юноши, и слушал, как два взрослых человека раскладывают моё будущее по ячейкам «не жалко».

Тело моё, разумеется, покраснело. Уши, щёки, шея: густо, до жара, с обидой пополам со стыдом. Оно, кажется, было уверено, что его только что публично высекли.

А внутри у меня, с холодной ясностью, шла совсем другая работа. Они раскладывали по ячейкам «не жалко» мелкие кусочки семейной империи и не замечали, что за чертёж из них складывается. Конторка в Ливерпуле, где три клерка вечно сидели с убытками, но зато у самых ворот европейских денег и знали, какой корабль вышел, какой затонул и кто на этом сколько заработал. Мелкие комиссионеры при порту: люди, которых вспоминают лишь тогда, когда путаются счета, а между тем именно через их руки ползут и слухи, и цены, и грузы. Аптека, дышащая на ладан, со своей лабораторией. И лондонский трастовый счёт, тихий, как заводь в стороне от большой реки денег и хлопка, куда не заглядывали ни старшие, ни завистники.

Каждый из этих кусков в отдельности был мусором. Вместе они выстраивались в стройную систему: страхование, торговля, снабжение, деньги, лекарства. Всё, что нужно, чтобы пережить блокаду, о которой в этой комнате ещё не подозревал никто, кроме меня. Они бросали мне это со смехом и брезгливой миной, как бросают негодные кости щенку. Щенок же, если бы ему позволили выбирать, потребовал бы именно их. Не улыбайся, приказал я лицу. Ни в коем случае не улыбайся.

— Я постараюсь оправдать доверие, сэр, — сказал я тихо, глядя в ковёр, как и положено провинившемуся мальчику.

— Постарайся, — сухо ответил дядя Джон. — Только не как в Атланте.

Глава четвёртая, в которой Генри смотрит на дуэль.

Отец сказал это за завтраком, между кофе и газетой, тем же тоном, каким сообщают о перемене погоды:

— Сегодня вечером ты едешь к Гартриджу с нами

Я поднял глаза от тарелки с овсянкой, которую Хэтти вручила мне.

— Сэр, я едва хожу. Доктор велел...

— Доктор велел не скакать верхом и не переутомляться. Сидеть в кресле, играть в бридж, и кивать головой ты можешь. — Газета шевельнулась, и из-за неё выглянули ледяные серые глаза. — Три недели о тебе ходили слухи, что ты умер. Тебя должны увидеть живым. Живым и в здравом рассудке.

Последние слова он произнёс с лёгким нажимом, и я понял, что где-то в городе уже пересказывают историю про год. Хэтти, прошедшая за моей спиной с кофейником, издала звук, похожий на сдавленный кашель. Возражать было бессмысленно. Скала не спорит, скала объявляет.

Дом полковника Эдмунда Гартриджа стоял на площади, залитой светом до самой мостовой, и издали походил на корабль, вставший на якорь в порту перед праздником. Все окна горели. Из открытых дверей текла музыка: скрипки, флейта, чей-то усталый рояль. У подъезда толпились кареты, кучера курили и переругивались вполголоса, лошади фыркали и переступали в лужах жёлтого света. Пахло воском, конским потом, духами и сигарным дымом.

Отец вышел из кареты первым, подал руку матери и не подал мне. Я выбрался сам, стараясь не пошатнуться. Тело, в шёлковом жилете и с безупречным узлом галстука, держалось молодцом, но ноги ещё помнили три недели горячки и ощущали ступени как личных врагов.

— Улыбайся, — сказала мать одними губами, беря меня под руку. — И не болтай много, доктор сказал не перенапрягаться.

Гартридж встречал гостей в вестибюле. Полковник ополчения, шестидесяти с небольшим лет, огромный, красный, с седыми бакенбардами. Он смеялся так, что дрожали подвески люстры, и хлопал по плечам мужчин так, что те слегка приседали.

— Уильям! Наконец-то. А это... — Он повернулся, и мясистое лицо расплылось. — Клянусь Богом, Генри! Ты воскрес! Мальчик, я уже заказал по тебе панихиду, а ты тощий, как шомпол, но живой. Иди сюда.

Меня сгребли в объятия, пахнувшие бурбоном и табаком, и тело, к моему удивлению, ответило без сопротивления: оно знало этого человека и любило его. Значит, в прежней жизни полковник был добр к юному бездельнику. Это стоило запомнить.

— Ну, ну, — гудел Гартридж, отпуская меня. — Идите, развлекайтесь. Дамы в гостиной, карты в бильярдной, и если кто-нибудь начнёт спрашивать, правда ли, что ты забыл собственное имя, скажи, что забыл, кому ты чего должен, и посмотри, как они побледнеют.