— Губернатору не нужно знать, откуда Рэнсом берёт кислоту, — Роберт снова опустил глаза к книге. — Губернатору нужно знать, что Джорджия больше не зависит от блокады в том, что касается пороха. Это правда. Губернатор заплатил за порох, а не за селитру. За селитру заплатит Рейнс, в феврале. Или военное министерство, если Рейнс к тому времени научится жаловаться в Ричмонд.

— То есть мы продадим Конфедерации её же порох дважды.

— Мы продадим Конфедерации селитру, которую ты привёз два года назад по цене, которую сейчас даже вспомнить неприлично, — сказал Роберт ровно. — И порох, который из этой селитры не делают. Это разные товары, Йеремия. В разных контрактах. С разными подписями. — Он аккуратно промокнул строку, закрыл гроссбух и впервые за вечер посмотрел на племянника прямо. — Правда — это то, что подписано. Твой кузен понимает это лучше, чем ты в его годы. Что, признаю, обидно.

— Мне двадцать семь, дядя.

— Именно, — сказал Роберт и встал, задувая одну из свечей. — Спокойной ночи. Джон вернётся в четверг. Мэй хочет, чтобы ты завтра сходил в церковь, а не на склады. Я бы на твоём месте сходил в церковь, а на склады послал бы Сайруса.

Он ушёл. Йеремия остался у огня.

Он думал о том, что кузен знал про блокаду за год до блокады. Про пороховые заводы, которые теперь стоят в Огасте, за два года до того, как кому-то пришло в голову их строить. Про то, что виргинцы будут воевать, когда Виргиния ещё и не думала отделяться. Тогда, весной шестидесятого, Йеремия списывал это на удачные догадки. Банкирский глаз, как говорил отец. Человек, который умеет читать балансы, умеет читать и газеты.

Но про Бейрут газеты не писали. Йеремия прочёл о Ливане всё, что дошло до Саванны в тот год: про резню в горах, про дамасских христиан, про французскую экспедицию. Ни одного склада. Ни одного пожара в порту. Ни слова о двух тысячах тонн чего бы то ни было.

«Ещё напишут», — сказал тогда Генри. Йеремия допил мадеру, поставил стакан на каминную полку и пошёл спать. Утром он всё-таки поехал не в церковь, а в Оукхерст, проверить, не отсырело ли. Не отсырело. Мешки лежали ровными штабелями до самой крыши, сухие, серые, с чёрной надписью по трафарету: «УДОБРЕНИЕ. ЛАФАЙЕТТ». Сторож, молодой парень, которого Йеремия видел впервые, вскочил с чурбака у двери и вытащил изо рта незажжённую трубку.

— Не курю, сэр, — сказал он торопливо. — Только держу. Мистер Генри сказал, если увидит у двери огонь, сам меня в мешок зашьёт и в реку.

— Правильно сказал, — ответил Йеремия.

Глава двадцать седьмая. Геттисберг

Генерал Джексон принял меня в наспех разбитой палатке на опушке леса, куда меня вызвали через полчаса после того, как мы закрепились на достигнутом рубеже. Я видел его прежде лишь издали, на марше, — невысокого, сухого, с неизменно поднятой левой рукой, которую он держал так, по слухам, чтобы уравновесить некое внутреннее "чувство равновесия организма", в которое он свято верил, — но никогда прежде не говорил с ним лицом к лицу.

— Капитан Лафайетт, — произнёс он без предисловий, не поднимая взгляда от карты на раскладном столе. — Мне докладывали о вас не раз за последний год. Храбрости вашей не отрицаю — при Чанселорсвилле ваши люди дрались достойно, при Шарпсберге ничуть не хуже, я наводил справки.

— Благодарю, генерал.

Он наконец поднял на меня глаза — светлые, полные прозрачного, немигающего спокойствия, что бывает у людей, давно и бесповоротно уверившихся в личном присмотре Божием над каждым своим шагом.

— Но вот тактика ваша, капитан, мне не по душе, и я скажу вам это прямо, как подобает джентльмену говорить с джентльменом. — Он сложил руки за спиной. — Прятаться в кустах, стрелять из засады, рядиться в эти ваши болотные тряпки, чтобы враг не мог вас разглядеть и встретить как подобает, лицом к лицу, — это больше достойно индейца или разбойника с большой дороги, нежели южного джентльмена. Господь дал человеку прямую спину не для того, чтобы он всю жизнь ползал по кустам, будто змей.

Я счёл за лучшее промолчать в первую секунду, взвешивая, как лучше ответить человеку, чьё богословское рвение было известно не меньше, чем его полководческий дар.

— Со всем уважением, генерал, — сказал я наконец, — я лишь стараюсь сохранить жизни своих людей, которых Господь, по моему разумению, тоже создал не для того, чтобы они гибли строем на открытом поле там, где можно победить, оставшись в живых. Я предпочитаю, чтобы не мои парни умирали за Юг, а чтобы парни янки умирали за Север.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, будто взвешивая этот довод на весах какого-то одному ему известного морального счёта, а затем коротко, почти неохотно кивнул.

— Неплохо сказано, капитан, ёмко. Я, пожалуй, возьму на вооружение. Возможно, в этом и есть своя, хоть и странная для меня, форма христианского милосердия к вашим же солдатам. Не соглашаясь с методом, не могу отрицать результат — потери у вас неизменно ниже, а урон противнику выше, чем у большинства прочих рот этой армии. Бог судит по духу, капитан, а не только по букве.

Он снова повернулся к карте, ведя пальцем по обозначенным на ней высотам к северу и востоку от города.

— Кладбищенский холм и Калпов холм необходимо взять сегодня, до темноты, пока федералы не успели там как следует окопаться. Я планирую бросок именно туда, — он постучал пальцем по карте, — и хочу, чтобы вашу роту поставили в голове штурмующей колонны. Не потому что одобряю ваши методы, капитан, а потому что, видит Бог, именно ваши методы, кажется, лучше всего годятся для такой задачи. Возглавите бросок на одну из высот лично?

Я на мгновение задумался, взвешивая про себя, какая из двух высот больше подойдёт для действий рассыпным строем, — Калпов холм, поросший лесом и валунами, давал куда больше укрытий, чем более открытый склон Кладбищенского, — но вместо того, чтобы называть свой выбор напрямую, я решил ответить иначе.

— Генерал, — сказал я, — ваш опыт и ваша мудрость в вопросах войны неизмеримо превосходят мои. Позвольте мне спросить у вас, а не предлагать самому: где, по-вашему, я и моя рота пригодимся лучше?

Он снова посмотрел на меня — на этот раз, как мне показалось, с тенью удивления, будто не ожидал подобной почтительности от человека, дерзнувшего спорить с ним о богословии сражения.

— Разумный ответ, капитан. Скромность в вопросах стратегии более пристала офицеру, чем в вопросах веры. — Он снова склонился над картой. — Калпов холм — лесистый, каменистый, труднодоступный для сомкнутого строя, но именно поэтому идеально подходящий для вашей манеры боя. Кладбищенский возьмут обычным нашим порядком, сомкнутыми колоннами, под прикрытием артиллерии. А вам, капитан, я поручаю Калпов — там, где укрытия и рассеянный огонь решат дело быстрее, чем штык в лоб.

* * *

Калпов холм оказался куда неприветливее, чем выглядел на карте генерала Джексона. Крутой, заросший дубом и валунами склон поднимался перед нами в сгущающихся сумерках, и где-то на самом верху, за наспех сложенными из камней брустверами, уже угадывались тёмные силуэты федеральных стрелков, успевших занять позицию раньше нас.

— Рассыпным строем, вперёд, — скомандовал я, и рота растеклась по склону между стволами деревьев, используя валуны и неровности местности так, как мы делали это уже десятки раз прежде.

Но на этот раз всё пошло не так гладко, как в прошлые разы. Едва первые из нас начали карабкаться по крутому подъёму, сверху обрушился шквальный, плотный огонь — федералы, засевшие за камнями на самой вершине, били не залпами, а прицельно, выбирая каждую цель с той же методичностью, к которой мы сами привыкли считать своей монополией. Кто-то из передних, Джонсон, кажется, вскрикнул и покатился вниз по склону, оставляя за собой красный след на палой листве, — первая настоящая потеря за этот вечер, и я, карабкаясь следом, невольно отметил про себя, насколько непривычным было это чувство после месяцев почти безупречной статистики.