Доктор Кэбот развернул бланк и прочёл вслух, негромко, как читают диагноз:

— «Капитан Х. ранен. Прострелена шея. Полагают, не смертельно. Кидисвилл».

— Кидисвилл, — повторил Холмс. — Я даже не знаю, где это. Где-то в Мэриленде, в какой-то деревне, где, я уверен, нет ни одного приличного хирурга, потому что все приличные хирурги сейчас в Вашингтоне и пишут отчёты. — Он попытался улыбнуться и не смог. — Прострелена шея, Кэбот. «Полагают, не смертельно». Кто полагает? Какой-нибудь телеграфист?

— Шея — это ещё не горло, — сказал доктор Кэбот ровно. — Если он смог продиктовать телеграмму, значит, сосуды целы. Вы же знаете это не хуже меня.

— Я знаю это как профессор анатомии. — Холмс снял наконец перчатку и провёл рукой по лицу. — Как отец я не знаю ничего. Я пришёл просить у вас письмо, Кэбот. К любому хирургу в армии Потомака, кто вас помнит. Я поеду в Балтимор, оттуда в Хейгерстаун, оттуда куда придётся, и буду искать его по всем амбарам и церквам, пока не найду.

Доктор Кэбот поставил саквояж на пол, сел за край стола, придвинул чернильницу и начал писать, не спрашивая больше ни о чём. Холмс стоял у окна, глядя на Маунт-Вернон-стрит, где под сентябрьским солнцем мальчишка-газетчик выкрикивал «Великое сражение! Великое сражение в Мэриленде!» таким радостным голосом, будто объявлял цирк.

— Двадцатый был в лесу, — сказал Холмс, не оборачиваясь. — Так пишут. В каком-то лесу у церкви. Их взяли во фланг, пока они смотрели вперёд. Бригада Дейны, дивизия Седжвика. Двадцать минут, говорят. Две тысячи человек за двадцать минут.

— Фрэнк Кэбот в Двадцатом, — сказал старик.

Холмс обернулся. Лицо у него стало другим, будто он только что вспомнил, что в городе есть и другие отцы.

— Простите, сэр. Я не… — Он осёкся. — Я поищу. Если позволите. Я буду смотреть везде и спрашивать о каждом бостонском мальчике. О Фрэнке в первую очередь.

— Позволю, — сказал старик. — И благодарю вас.

Доктор Кэбот дописал, промокнул, сложил и отдал Холмсу три листа. Холмс спрятал их во внутренний карман и застегнул плащ, на этот раз правильно.

— Знаете, что самое смешное, Кэбот? — сказал он уже в дверях. — Два года назад я придумал для нас с вами слово. «Брамины». Касту браминов Новой Англии, у которых всё есть: имена, деньги, книги и привычка к тому, что мир устроен разумно. Весь Бостон повторял его за обедом и был очень доволен собой. — Он помолчал. — Никто из нас тогда не подумал, что у браминов в Индии, насколько я помню, сыновей не отправляют в лес под картечь.

Он ушёл, и в столовой стало слышно, как тикают часы на камине.

Старик взял письмо, лежавшее под газетой, и развернул его снова.

Мэй писала, как писала всегда: коротко, без жалоб и без лишних слов. О погоде в Саванне. О том, что племянник её мужа, Генри, служит капитаном в бригаде Тумбса и, по слухам, воюет лучше, чем кто-либо от него ожидал. О том, что её младший, Йеремия, командует кавалерией где-то в Виргинии и пишет матери раз в месяц по три строки, из которых две о лошадях. Она спрашивала о Фрэнке. Она всегда спрашивала о Фрэнке, потому что помнила его у себя на руках.

И был в письме один абзац, ради которого, как понимал старик, оно и было написано.

«Мой деверь Роберт, чей ум Вы помните по его визиту в пятьдесят шестом году, просил меня передать Вам предложение, которое я не стала бы передавать, если бы сама не считала его разумным. Война кончится. Мы не знаем как и не знаем когда. Но кто бы её ни проиграл, проигравший будет разорён, а победитель заплатит за победу такими налогами, что почувствует себя проигравшим. Лафайетты держат часть своих средств в Ливерпуле и в Нассау. Если Вы пожелаете держать там часть своих, Роберт возьмёт на себя все хлопоты, и об этом не узнает ни одна живая душа ни в Бостоне, ни в Саванне. Я знаю, что Вы подумаете об этом предложении, дядя. Я прошу Вас только подумать и о том, что у Вас в семье есть люди по обе стороны этой глупой войны, и я одна из них».

Старик положил письмо на стол и долго смотрел на него.

Вчера вечером он решил, что ответит «нет». Предложение было оскорбительным. Спрятать деньги от собственного правительства в разгар войны, через родственников в мятежном штате: так поступает не Кэбот, так поступает спекулянт, из тех, что в Нью-Йорке наживаются на армейских поставках. Он даже набросал ответ, вежливый и холодный, и собирался отправить его с ближайшим пакетботом.

Черновик лежал в ящике письменного стола. Старик не стал его доставать.

Огастес вернулся в пятницу, к вечеру. Отцу и деду он ничего не сказал: вошёл, снял шляпу и положил на стол в библиотеке телеграмму. Холмс прислал её из Хейгерстауна.

«Лейтенант Ф. Кэбот убит семнадцатого у Данкер-Черч. Похоронен товарищами у опушки. Место отмечено. Капитана Х. не нашёл. Ищу дальше. Холмс».

Старик прочёл, снял очки, положил их поверх телеграммы и попросил оставить его одного.

Когда все вышли, он достал из ящика черновик вчерашнего ответа, прочёл его ещё раз, медленно, от первой строки до последней. Потом бросил в камин и смотрел, пока бумага не почернела и не свернулась.

Новое письмо было короче первого. Оно уместилось на половине листа, и старик писал его, не останавливаясь, твёрдой рукой человека, который сорок лет подписывал векселя на три континента и ни разу не пожалел о подписи.

«Дорогая Мэй. Фрэнк убит при Шарпсберге. Огастес приедет к Вам весной и обсудит с Робертом всё, что Роберт сочтёт нужным. Ваш дядя С. К.».

Он запечатал письмо, надписал адрес ливерпульской конторы и позвонил, чтобы отнесли на почту до закрытия.

[1] Оливер Уэнделл Холмс-старший (1809–1894), врач, профессор анатомии Гарварда, поэт и эссеист. Ночью после сражения при Антиетаме он получил телеграмму о ранении сына и несколько дней искал его по госпиталям Мэриленда. Эту поездку он описал в очерке «Моя охота за капитаном» (Atlantic Monthly, декабрь 1862). Сын, Оливер Уэнделл Холмс-младший, выжил и впоследствии стал одним из самых знаменитых судей Верховного суда США. Слово «брамины» в применении к старой бостонской аристократии ввёл в обиход именно Холмс-старший в 1860 году.

[2] 20-й Массачусетский добровольческий полк, прозванный «гарвардским» за множество офицеров из выпускников Гарварда. 17 сентября 1862 года в составе дивизии Седжвика он попал под фланговый удар в Западном лесу у церкви Данкер. Дивизия потеряла больше двух тысяч человек меньше чем за полчаса.

[3] Сэмюэл Кэбот-младший (1784–1863), бостонский купец, компаньон Т. Х. Перкинса в торговле с Китаем. Его сын, доктор Сэмюэл Кэбот (1815–1885), хирург Массачусетской больницы и орнитолог. Огастес и Фрэнк Кэботы вымышлены.

Глава двадцать пятая. Прорыв.

Прямо с вокзала, не заезжая домой, я велел кучеру гнать на завод — Рэнсом, судя по всему, ждал меня едва ли не с рассветом, потому что застал я его не в кабинете, а прямо у склада, куда сносили последние ящики.

— Мистер Лафайетт, — он вышел навстречу, отряхивая ладони, — всё готово. Бумаги, протоколы испытаний, три отстрелянные партии на разных сроках хранения — ни одного самопроизвольного возгорания за два месяца. Склад я перенёс отдельно, за милю от жилых построек, как вы и просили, на случай чего.

Я пролистал бумаги прямо там, у ворот склада, — цифры, таблицы, сухие технические записи, за которыми стояли месяцы его труда, — и почувствовал, как внутри снова поднимается то самое, уже знакомое ощущение азарта, которое я испытывал разве что при виде хорошо выстроенного баланса.

— Немедленно едем к дяде Джону, — сказал я, убирая бумаги в кожаный портфель. — Сегодня же нужна встреча с губернатором. Не через неделю, не через месяц — сегодня.

В доме дяди Джона я не стал тратить время на приличия — прошёл прямо в кабинет, где отец с дядей обсуждали что-то за стаканом хереса, и с порога выложил суть, без предисловий, только главное: порох готов, испытан, безопасен в хранении, и это не может ждать.