— Генри... это что за кошмар болотного цвета? — Он даже снял шляпу, будто хотел получше рассмотреть. — Мне казалось, я в курсе всех твоих затей с ротами, но такого мне никто не докладывал.

— Тактика, — коротко ответил я, наблюдая, как один из моих сержантов рявкает на солдата, замешкавшегося с погрузкой ящиков. — Строй идёт сомкнутым каре, ярким пятном, чтобы все видели, где свои, где чужие — это годилось при Ватерлоо. Мои люди будут воевать иначе: рассыпным строем, из-за укрытий, на дистанции. Красивый мундир хорош на параде и заметен издалека — а издалека замеченным будет не выгодно. Помяни мои слова, Йер.

Йеремия покрутил головой, глядя то на моих людей, то на щеголеватых офицеров, всё ещё пересмеивавшихся у соседнего вагона.

— Ну, знаешь, звучит-то разумно... но видок у них, прости Господи, будто вас не в армию призвали, а с чьего-то огорода сняли. — Он усмехнулся, впрочем, без злобы. — Хотя ты и с дрянью своей плесневелой, и с этим заводом вечно всех удивлял, а потом оказывался прав. Посмотрим.

Паровоз впереди коротко и хрипло свистнул, выпуская клубы пара вдоль платформы, и я в последний раз обернулся, окидывая взглядом вокзал — серые мундиры, золотое шитьё, недоумённые лица зевак, — прежде чем занять место во главе своей нелепой, болотного цвета роты.

Интерлюдия. Саванна. Декабрь 1861 года

С реки тянуло сырым холодом. Такой холод Антон фон Лёвенштерн помнил по Риге и Петербургу и не ожидал найти в стране, которую в Балтиморе ему расписывали как страну вечного лета. Туман лежал над водой до самого Хатчинсон-Айленда. Испанский мох на дубах вдоль Бэй-стрит висел мокрыми серыми бородами, а с чугунных мостков Факторс-Уок, перекинутых над спуском к пристаням, капало на мостовую.

Он остановился у перил и посмотрел вниз. У причала стояли пакетботы Лафайеттов, три старых и два новых, и один из них ещё пах свежей краской. Все пять не разгружались и не грузились. Матросы сидели на бухтах каната и курили.

Лёвенштерн знал, что это значит, лучше большинства людей в городе. Месяц назад федеральный флот вошёл в Порт-Ройял[4], в тридцати милях отсюда, и за одно утро разнёс оба форта у входа в пролив. Две недели назад войска ушли с Тайби: генерал Ли, новый командующий побережьем, счёл остров незащитимым и собрал всех, кого мог, ближе к городу. Теперь на Тайби стояли янки, и до форта Пуласки от их берега было меньше мили.

В воскресенье он съездил на Кокспур. Поездку устроил знакомый из правления дороги, приятель одного из офицеров гарнизона. Лёвенштерн прошёлся по валу, постоял на юго-восточном углу и долго смотрел через протоку на Тайби. Потом спустился к главному пороховому погребу в северо-западном бастионе, постоял и там и в город вернулся молча.

Полковник Олмстед оказался очень молод и очень любезен. Он показал гостю всё с гордостью хозяина, который получил дом в наследство и не сомневается, что тот простоит ещё двести лет. Стены в семь с половиной футов. Сорок восемь орудий. Сам генерал Ли строил этот форт ещё лейтенантом, а в прошлом месяце, осмотрев его снова, сказал, что на такой дистанции стен не пробить.

— Гладкоствольными не пробить, — согласился Лёвенштерн.

Полковник улыбнулся так, как улыбаются иностранцу, неудачно пошутившему на чужом языке, и повёл его смотреть кухню.

В понедельник Лёвенштерн написал докладную записку инженерному офицеру округа. Во вторник записку вернули с вежливой благодарностью и пометкой, что форт находится в ведении армии Конфедеративных Штатов, а не Центральной железной дороги Джорджии. В среду он понял, что писать больше некому. Военные его не услышат, потому что он русский и штатский. А городские власти не станут слушать, потому что ничего не решают.

Оставались люди, которые потеряют больше всех.

Молодой человек поднялся от причала по каменной лестнице через ступеньку, придерживая саблю. Мундир на нём был кавалерийский, забрызганный до колен, как будто он приехал верхом прямо с поезда и ещё не был дома. Сухощавый, быстрый, с улыбкой, которая появлялась раньше, чем он успевал заговорить. Лёвенштерн видел его однажды в конторе дороги, прошлой весной, когда тот приходил ругаться из-за вагонов под хлопок. Тогда молодой человек ругался весело и так толково, что начальник станции уступил ему в пять минут.

— Мистер Лафайетт.

Тот остановился и вгляделся в него.

— Мы знакомы, сэр? Простите, у меня отпуск на десять дней, а я уже три из них потратил на то, чтобы узнать, почему мои пароходы стоят. Я плохо запоминаю лица, когда зол.

— Лёвенштерн. Инженер Центральной дороги. Весной вы спорили у нас о вагонах.

— А. — Улыбка вернулась. — Вы тот немец, который молчал, пока я кричал, а потом сказал начальнику станции что-то, и он сразу сдался. Я так и не узнал, что вы ему сказали.

— Что вы правы.

Лафайетт рассмеялся коротко и звонко, так что на мостках обернулись двое грузчиков.

— Ну, раз я прав, говорите. Вы ведь не просто так тут мокнете.

Лёвенштерн посмотрел вниз, на пароходы.

— Ваши суда стоят, потому что никто не знает, будет ли у реки хозяин весной. Хозяина определит Пуласки. Если форт падёт, река закрыта. Навсегда, пока идёт война.

— Форт не падёт. Мне это говорили уже трое, включая одного генерала.

— Генерал прав, если у янки на Тайби будут пушки, которые он видел. Он их видел в Мексике, пятнадцать лет назад. — Лёвенштерн помолчал, подбирая английские слова. — В Англии теперь делают другие. Нарезные. Армстронг, Уитворт. Янки делают свои, Пэррот, Джеймс. Такие на миле кладут снаряд в одно и то же место десять раз подряд. Кирпич этого не держит. Никакой.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю, что держит.

Лафайетт перестал улыбаться. Лёвенштерн понял, что сейчас его или отпустят, или выслушают до конца, и решил за них обоих.

— Я служил в Севастополе, мистер Лафайетт, чуть больше десяти лет назад, Восточная Война, как называли это в европейской прессе. В инженерной команде при подполковнике Тотлебене[5]. Англичане и французы били по городу из тысячи орудий одиннадцать месяцев. Каменные башни, которые строили на века, рухнули за неделю. А наши валы из земли и мешков стояли. Днём их разбивали, ночью мы насыпали их снова. Земля не трескается, сэр. Снаряд уходит в неё, как камень в воду.

Где-то внизу, у причала, заскрипела лебёдка и замолчала.

— Что вы предлагаете? — спросил Лафайетт.

— Четыре месяца, если начать сейчас. Песок и мешки против юго-восточного фаса, это угол, который смотрит на Тайби. Траверсы, чтобы снаряд, пролетевший над валом, не прошёл через весь двор. И погреб.

— Что с погребом?

— Он стоит в северо-западном бастионе. Прямо напротив того угла, куда будут бить. Если янки пробьют угол, следующий снаряд пройдёт через пролом, через двор и попадёт в погреб. Тогда форт взлетит на воздух вместе с полковником, который показывал мне кухню. — Лёвенштерн пожал плечами. — Порох надо перенести в казематы и засыпать сверху землёй. Это самая дешёвая часть работы. И единственная, без которой всё остальное не имеет смысла.

— А пушки? У форта ведь есть пушки.

— Гладкоствольные. На дистанции в милю они будут стрелять для утешения гарнизона. — Он посмотрел Лафайетту в глаза. — Если у вас есть способ привезти из Англии хотя бы четыре нарезных, у форта появятся зубы.

Лафайетт перевёл взгляд на свои пакетботы, на тот, что пах свежей краской. На корме, выведенное белым по чёрному, стояло: «Агата».

— Людей где взять?

— Нанять у плантаторов, как нанимает армия. Двести человек, лучше триста. Лопаты, тачки, мешки. Баржи для песка. Жалованье мастерам. — Лёвенштерн назвал сумму.

Лафайетт даже не моргнул. Лёвенштерн перевёл её про себя в рубли, по привычке, от которой не избавился за шесть лет. Выходило годовое жалованье генерал-лейтенанта.