— Армия согласится, чтобы в её форте хозяйничал штатский русский?

— Армия согласится, если это не будет стоить казне ни цента. И если попросит кто-нибудь, кого генерал не сможет не принять.

— Такой человек найдётся. — Лафайетт снял перчатку и протянул руку. — С полковником Олмстедом я поговорю сам, завтра. С генералом поговорит мой отец, как только узнает, что я уже потратил на это его деньги. Хотя, строго говоря, деньги будут мои. — Улыбка вернулась, быстрая и острая. — Контракт вам пришлют сегодня вечером, мистер Лёвенштерн. Куда?

— Отель «Пуласки».

— Разумеется. — Лафайетт уже спускался по лестнице, потом обернулся через плечо. — И вот ещё что. Мой отец терпеть не может, когда ему рассказывают, как было дело, после того, как дело сделано. Поэтому вы расскажете ему первым, и лучше за ужином. Готовьтесь, моя матушка спросит вас о ваших предках раньше, чем о ваших валах.

Он сбежал к причалу, и через минуту оттуда донёсся его голос: он весело и толково кричал на кого-то, кто, судя по ответам, уже уступал.

Лёвенштерн постоял у перил ещё немного. Туман над рекой редел, и за ним проступала серая вода, уходившая к морю, к Кокспуру, к Тайби. Он вспомнил четвёртый бастион в апреле пятьдесят пятого, солдата, который засыпал землёй пробоину в бруствере и пел, и того же солдата через час, но уже без руки. Вспомнил Тотлебена, который говорил, что крепость держится не стенами, а тем, насколько быстро её чинят.

Потом поднял воротник и пошёл в гостиницу ждать контракта.

* * *

Контракт принесли в гостиницу в шестом часу, а вместе с ним записку в три строки, написанную той же рукой, что и подпись на контракте: ужин в восемь, сюртук, не мундир, экипаж пришлют. Лёвенштерн прочёл записку дважды, первый раз по-английски, второй про себя по-немецки, чтобы убедиться, что понял правильно. Потом достал из сундука единственный приличный сюртук, в котором два года назад представлялся правлению дороги, и долго чистил его щёткой.

Дом стоял на одной из тихих площадей к югу от Бэй-стрит, за чугунной оградой и двумя магнолиями, чёрными и глянцевыми в свете фонаря. Лакей принял у него шляпу так бережно, будто шляпа была дорогой. В холле пахло воском, апельсинами и кофе, настоящим, каким в городе уже месяц никто не пах.

За столом сидели пятеро. Хозяин, мистер Джон Лафайетт, был крупным человеком лет шестидесяти, с тяжёлой челюстью и спокойными глазами. Он пожал Лёвенштерну руку, сказал «добро пожаловать» и больше за весь обед не произнёс и двух десятков слов. Хозяйка — прямая седая дама с живыми светлыми глазами. Ещё одна дама, помоложе, с золотыми волосами, и её муж, столь же хмурый и молчаливый, как и хозяин дома. И Йеремия, уже без мундира, в тёмном сюртуке, в котором он выглядел моложе и отчего-то опаснее.

Суп ещё не успели унести, когда хозяйка повернулась к гостю.

— Лёвенштерн, — сказала она, пробуя фамилию, как пробуют вино. — Мне сказали, вы из России, мистер фон Лёвенштерн. Но фамилия ведь немецкая?

— Из Риги, мадам. — Лёвенштерн поставил ложку. — Это Лифляндия, одна из балтийских губерний. Немцы живут там со времён Ливонского ордена. Мы подданные русского императора, но говорим по-немецки и молимся по-лютерански.

— Ордена? — переспросила миссис Лафайетт тем ровным голосом, каким уточняют цену. — Рыцарского?

— Рыцарского, мадам. Мой предок пришёл туда в четырнадцатом веке, если верить матрикулу.

— Матрикулу?

— Родословной книге рыцарства, мадам. У нас её ведут строже, чем церковные записи. Мой отец верил каждому её слову. Я, признаться, никогда не проверял.

Миссис Лафайетт чуть наклонила голову, как наклоняют её над счётом, в котором сошлись все цифры.

— Вы слышите, Джон? Четырнадцатый век. — Она снова повернулась к гостю. — А «фон» ведь означает, что вы дворянин? Я слышала, у немцев бывают бароны.

— Бывают, мадам.

— А вы?

— Это у старшей ветви, мадам. Моя семья относится к побочной. Это долгая история, и в ней участвуют несколько прадедов, две дуэли, одна тяжба и шведская корона. Боюсь, я сам её не вполне понимаю.

— Вот и прекрасно. — Миссис Лафайетт отпила вина. — Значит, вы расскажете мне её в воскресенье, а я помогу вам понять. Я разбирала и не такие.

Йеремия, сидевший напротив, уткнулся в тарелку. У него дрожали плечи.

Дама с золотыми волосами сказала что-то вполголоса по-французски, обращаясь к Лёвенштерну. Он ответил, не задумываясь, и тут же почувствовал, как отпускает напряжение, с которым он с утра подбирал английские слова. Французский он знал с детства, как все в его кругу, и говорил на нём едва ли не лучше, чем на русском или родном немецком, и уж точно лучше, чем на языке этой страны.

— Вы ведь были в Севастополе, месье? — спросила она. — Мой племянник сказал.

— Был, мадам.

— Моя семья тоже знает, что такое осада. — Она чуть улыбнулась. — Наша семья находилась по ту же сторону стены. На Сан-Доминго, в девяносто первом году. Мой дед рассказывал, что крепость держится, пока её кто-нибудь чинит. Остальное — вопрос времени.

Лёвенштерн поднял на неё глаза. Почти слово в слово это говорил Тотлебен.

— Ваш дед был мудрым человеком, мадам.

— Мой дед был разорённым человеком, месье. Это иногда одно и то же.

Больше о войне за столом не говорили.

После обеда дамы вышли, и мистер Джон Лафайетт без слов повёл мужчин в кабинет. Там он налил всем мадеры, сел за стол и посмотрел на сына.

— Рассказывай.

Йеремия рассказал коротко и толково, так же, как утром на мостках, только без улыбки. Про погреб, про песок, про нарезные пушки. Про сумму. Про то, что контракт подписан сегодня в четыре и отослан в гостиницу в пять.

— Один рейс из Нассау, — сказал Уильям, не поднимая головы. — Если придёт полный, с хинином. Полтора, если с сукном.

— Я знаю, дядя, — сказал Йеремия.

Мистер Джон Лафайетт повернулся к гостю.

— Почему вы пришли к моему сыну, мистер фон Лёвенштерн, а не к генералу Ли?

— Я писал инженеру округа, сэр. Мне вернули записку.

— Почему?

— Потому что я штатский. Потому что я русский. И потому что генерал Ли сам строил этот форт. — Лёвенштерн помолчал. — Никто не любит слушать, что его дом сгорит, сэр. Особенно от иностранца, который строит железные дороги.

— А мой сын любит?

— У вашего сына пять пароходов у причала, сэр, и ни один не выходит в море.

Мистер Джон Лафайетт долго смотрел на него, потом кивнул.

— С генералом я поговорю сам. Он будет рад, если это не будет стоить ему ни людей, ни денег, а хорошего инженера у него на побережье нет. — Он повернулся к брату. — Пушки.

— Ливерпуль, — сказал Роберт. — Я напишу завтра. Армстронга нам не продадут, у них своя очередь и своё правительство. Блейкли продаст. Шесть будут тут к марту, если повезёт. Четыре, если не повезёт с погодой у Бермуд.

— Шесть к марту, — сказал Джон. — И ещё одно, мистер фон Лёвенштерн. Нашей фамилии в этой истории нет. Вы нанимаете людей от своего имени, мешки покупаете от своего, счета присылаете сюда, моему поверенному, он вас навестит завтра. Если форт выстоит, пусть армия благодарит армию. Если не выстоит, никто не скажет, что Лафайетты вздумали командовать фортами.

Лёвенштерн поклонился. В России, подумал он, это решение заняло бы год, три комиссии и одного великого князя, который всё равно отказал бы. Здесь на него ушла одна бутылка мадеры и четверть часа.

Джон снова посмотрел на сына.

— В следующий раз, Йеремия, спроси меня прежде, чем тратить.

— Вы бы сказали нет, сэр.

— Сказал бы. — Джон отпил мадеры и поставил бокал. — И был бы неправ.

Йеремия ничего не ответил. Лёвенштерн, который по службе привык следить за лицами начальства, заметил, что тот на мгновение перестал дышать.

Экипаж подали к одиннадцати. В холле хозяйка, провожавшая гостя сама, как делают в тех домах, где гостя уже решили оставить за собой, задержала его руку в своей чуть дольше, чем требовала вежливость.