— В воскресенье, мистер фон Лёвенштерн. К обеду. Вы расскажете мне о шведской короне и о тяжбе. — Она улыбнулась. — А я расскажу вам о своих прадедах. У меня их, знаете ли, тоже немало.

Интерлюдия. Остров Тайби. Апрель 1862 года

Батарею, стоявшую ближе всех к форту, Гилмор назвал в честь генерала Тоттена. Ещё зимой назвал, когда таскал её на Тайби по ночам: шестьдесят человек на канатах, тринадцатидюймовая мортира на салазках, болото по пояс, и ни одного фонаря, чтобы мятежники с валов не увидели, что делается у них под носом. Назвал отчасти из почтения, отчасти из озорства. Главный инженер армии Соединённых Штатов, генерал Джозеф Тоттен, писал когда-то, что бомбардировать Пуласки с Тайби — всё равно что бомбардировать Скалистые горы. Гилмор собирался доказать, что Скалистые горы тоже можно пробить, если знать, чем.

Утром десятого апреля он стоял на бруствере батареи Тоттен и смотрел в трубу на форт, до которого было тысяча семьсот ярдов воды и болота. В восемь часов вернулся лейтенант Уилсон с белым флагом и ответом коменданта. Ответ был в одну строку, и Гилмор, прочтя, невольно усмехнулся: «Я здесь, чтобы защищать форт, а не сдавать его»[1]. Юнец, подумал Гилмор. Двадцать пять лет. Через два дня этот юнец будет пить с ним кофе на Тайби и объяснять своему губернатору, почему у него не оставалось выбора.

В восемь пятнадцать заговорили мортиры.

К полудню Гилмор понял, что мортиры не нужны, как он и писал в докладных. Бомбы ложились во двор форта, рвались в воздухе над валами, и толку от них было ровно столько, сколько от фейерверка над ратушей. Зато нарезные пушки, пять Пэрротов на батарее Сигел и тяжёлые Джеймсы на батарее Макклеллан, делали своё дело. Он видел в трубу, как снаряд за снарядом ложится в одно и то же место, в юго-восточный угол, туда, где стена смотрела прямо на Тайби, и как от кирпича после каждого попадания поднимается красное облако.

Только облако было не совсем красным.

Он заметил это ещё в феврале, когда впервые разглядел форт в хорошую трубу с батареи, которую потом назовут Линкольн. Юго-восточный фас выглядел иначе, чем на старых планах. Ниже амбразур, под верхним рядом кирпичной кладки, стена была одета толстым пологим откосом, серым, почти белым под солнцем, будто кто-то привалил к ней песчаную дюну. Разведчики из негров, перебежавших с Кокспура, говорили, что всю зиму там работали сотни людей, возили песок баржами с отмелей и таскали мешки. Гилмор тогда записал это в журнал и решил, что мятежники тратят силы впустую. Песок не остановит нарезной снаряд.

Теперь он видел, что остановит.

Снаряды Пэррота уходили в серый откос и пропадали. Не рвались, не выбивали кирпич, просто исчезали, как уходит в воду брошенный камень. Над откосом взлетал фонтан песка, опадал, и через минуту на том месте нельзя было разглядеть и следа. Попадали выше, в голый кирпич над откосом, — там стена крошилась, как ей и положено. Но выше было уже почти не стена, а парапет.

К трём часам дня форт ответил.

Первый выстрел Гилмор услышал раньше, чем понял, откуда он. Звук был другой, не тупой гул гладкоствольной колумбиады, а короткий и злой, с каким-то жадным присвистом. Снаряд прошёл над батареей Сигел, ударил в песок за ней и взорвался. Второй лёг в бруствер. Третий — в амбразуру, и одного из Пэрротов вместе с расчётом не стало.

— Нарезные, — сказал кто-то рядом. — Откуда у них нарезные, сэр?

Гилмор не ответил. Он смотрел в трубу на валы. Там, над юго-восточным углом, между двумя амбразурами, стоял человек в тёмном штатском сюртуке, с чем-то вроде теодолита на треноге, и показывал рукой вправо, туда, где стояла батарея Сигел. Потом нагнулся к кому-то у орудия. Орудие повернулось.

К вечеру десятого Гилмор потерял два Пэррота и одиннадцать человек. Пролом в юго-восточном углу всё-таки открылся: над откосом, где кладка была голой, образовалась щель в два каземата шириной. В любом другом случае, подумал Гилмор с горькой гордостью, которую потом не решится записать в журнал, этого было бы достаточно. Любой инженер Европы, увидев такой пролом, дал бы форту сутки. Но это был Юг.

Ночью, когда батареи замолчали, он снова поднялся на бруствер. С реки со стороны Саванны шли огни. Два, три, четыре. Пароходы, без опознавательных фонарей, шли к Кокспуру, и никто им не мешал: батареи на Джонсе, которые должны были перекрыть реку ещё в феврале, так и не удалось поставить, потому что всю зиму по протокам шныряли вооружённые пароходы Тэттнолла и ещё какие-то, чужие, быстрые, с английскими машинами. Огни подошли к форту, погасли, и до рассвета оттуда доносился глухой стук, будто на валах кто-то всю ночь забивал сваи.

Утром одиннадцатого пролом был завален мешками.

Гилмор бил по нему до полудня. Мешки разлетались, песок сыпался в ров, и снаряды, проходя в пролом, должны были, по всем расчётам, пересечь двор и ударить в северо-западный бастион, туда, где на старых планах форта значился главный пороховой погреб. Гилмор знал этот план наизусть. Он рассчитал угол ещё в марте. Он ждал взрыва.

Взрыва не было.

Снаряды пересекали двор и били в бастион, в котором, судя по всему, не было ничего, кроме земли. А прямо за проломом, в глубине двора, за ночь выросла ещё одна насыпь, поперечная, высотой в человеческий рост и ещё выше, и снаряды, прошедшие через мешки, зарывались в неё так же тихо, как вчера зарывались в откос.

В два тридцать, в тот самый час, когда он обещал генералу Хантеру белый флаг, над фортом по-прежнему висел красно-белый флаг Джорджии.

Двенадцатого у батарей на Тайби кончились снаряды для Пэрротов. Их было много, их везли из Нью-Йорка всю зиму, и их должно было хватить на три осады такого форта. Их не хватило на одну. Тринадцатого пришла депеша из Вашингтона: генералу Макклеллану на полуострове нужны люди, и два полка из отряда Хантера надлежит отправить в Виргинию немедленно. Штурм через протоку, под огнём нарезных пушек, с лодок, которых у Хантера не было, не обсуждался даже на военном совете.

Пятнадцатого начали снимать орудия.

Вечером последнего дня Гилмор сидел в палатке и писал рапорт. Он писал долго, обстоятельно, как всегда: о дистанции, о калибрах, о весе заряда, о глубине проникновения снаряда в кирпич. Он написал, что нарезная артиллерия способна пробить каменное укрепление на дистанции свыше мили, и что это доказано опытом, и что все каменные форты на побережье Соединённых Штатов отныне следует считать устаревшими. Всё это было правдой. Он оказался прав во всём, о чём спорил с Тоттеном.

Потом он долго сидел над последним абзацем, где полагалось написать, почему форт не взят. Написал: «Противник, по-видимому, располагал инженерными средствами и знанием, не предусмотренными нашей разведкой». Прочёл, зачеркнул слово «знанием» и оставил так.

Через две недели, в последних числах апреля, в сумерках, Антон фон Лёвенштерн стоял на юго-восточном валу форта Пуласки. Под ногами у него был песок, который он всю зиму возил сюда баржами. Рядом стоял полковник Олмстед, заметно постаревший за один апрель.

По реке от Саванны шли пароходы. Первым шёл тот, что пах когда-то свежей краской, с белыми буквами на чёрной корме. За ним ещё два. Они прошли мимо Кокспура, мимо тёмного пустого Тайби, где на берегу ещё виднелись развороченные брустверы брошенных батарей, и вышли туда, где серая вода реки становилась серой водой океана.

Гарнизон на валах кричал. Олмстед снял фуражку. Лёвенштерн смотрел вслед огням, пока их не скрыла темнота, и думал о Севастополе. О том, что валы там стояли одиннадцать месяцев. О том, что город всё равно сдали, в сентябре пятьдесят пятого, когда французы взяли Малахов курган, и что крепость держится, пока её чинят, но ни одну крепость нельзя чинить вечно.

Потом он спустился с вала и пошёл смотреть, сколько мешков осталось на складе.

[1] Подлинный ответ полковника Чарльза Олмстеда на требование о сдаче 10 апреля 1862 года: «I am here to defend the Fort, not to surrender it».