— Хорошо, — сказал я, отставляя бокал. — Настоящий ответ, раз вы настаиваете. Я не помню, где именно услышал это в первый раз — то ли от кого-то из прислуги, то ли ещё в детстве — но где-то там, в этой каше из полузабытых разговоров, сидела одна фраза: заплесневелый хлеб, приложенный к ране, помогает ей затянуться быстрее. Обычное суеверие, доктор, из тех, в которые ни один образованный человек не должен верить, и я сам посмеялся бы над этим ещё год назад. Только мне подумалось: если подобное поверье живёт в десятке разных домов, у людей, которые друг друга отродясь не видели, может, оно не на пустом месте родилось. Народная глупость иногда бывает наблюдением, которое просто некому было проверить как следует. Я и предложил Эмилю проверить.

Рейнольдс слушал, чуть склонив голову, и я видел, как эта версия укладывается в его картину мира куда естественнее прежней: не мистика, не горячечное озарение, а обычная, узнаваемая логика — суеверие, воспринятое всерьёз человеком, достаточно любопытным, чтобы не отмахнуться.

— Заплесневелый хлеб, — повторил он медленно, будто пробуя мысль на прочность. — Знаете, а ведь ход мысли неглупый. Я слышал что-то похожее от старой повитухи-индианки в Мобиле, лет двадцать назад, и тоже отмахнулся. — Он покачал головой, и в этом жесте было больше самокритики, чем удивления. — Значит, всё-таки индейские сказки. Может, зря я от них отмахивался.

Он одним движением допил остававшийся в стакане бурбон. Поставил стакан на стол с решительным стуком, будто ставил точку в споре с самим собой.

— Знаете что, мистер Лафайетт. Я напишу докладную. На имя санитарного совета штата. Случай слишком... — он поискал слово, — красноречив, чтобы держать его при себе.

Внутри у меня похолодело быстрее, чем я успел изобразить на лице вежливый интерес. Докладная санитарному совету штата — это не письмо в стол. Это документ, который через месяц-другой ляжет на стол какому-нибудь клерку в Вашингтоне, который перешлёт его дальше, в Смитсоновский институт или в военно-медицинское управление, потому что именно так работает эта эпоха — медленно, но неумолимо, как жернов. А дальше — вопрос времени, когда кто-то другой, с университетской лабораторией и деньгами, за которые я и близко не могу тягаться, доберётся до того же самого гриба на хлебной корке и доведёт его до промышленного масштаба быстрее меня. Или — что было ещё хуже — какой-нибудь военный хирург прочтёт доклад, решит попробовать на партии раненых без всякой методики, и первая же смерть от загрязнённого препарата похоронит саму идею на полвека вперёд.

— Доктор, — сказал я как можно спокойнее, разливая остатки бурбона по стаканам, лишь бы занять руки, — прежде чем это уйдёт куда-то дальше вашего кабинета, я бы очень просил вас повременить.

Рейнольдс приподнял бровь.

— Повременить? Человек, который вчера горел в жару, с пульсом за сто тридцать и гангреной, сегодня утром пил бульон. Вы предлагаете мне молчать о таком?

— Я предлагаю вам не торопиться с бумагой, которая уйдёт из ваших рук и перестанет быть вашей, — я подбирал слова осторожно, как сапёр. — Один случай — это не открытие, это намёк на открытие. У нас нет второго пациента. Нет третьего. Мы не знаем дозу, не знаем, у кого будет реакция похуже, чем лёгкий жар. Мы даже толком не знаем, что именно в этой плесени действует — может, там десяток разных веществ, и завтра другая партия окажется бесполезной или того хуже. Препарат Шульца портится за неделю, его нельзя ни хранить, ни возить. Если вы напишете сейчас, а через месяц второй больной умрёт — не от болезни, а от того, что мы неправильно рассчитали дозу — этим докладом попрекнут вас до конца жизни. И, простите за прямоту, похоронят саму идею. Скажут — шарлатанство доктора-недоучки, и точка.

Это было не совсем вымыслом — и оттого прозвучало убедительно. Рейнольдс задумчиво покрутил стакан.

— Логично, — признал он нехотя. — Но нельзя же вечно молчать о таком.

— Никто не говорит вечно. Год, может, два. Шульцу нужно время наладить очистку — сейчас это бурая жижа, которую страшно колоть, хотя и работает. Нужны деньги на настоящую лабораторию, а не аптечный чулан. Нужна дюжина случаев, а не один, прежде чем это можно нести серьёзным людям с фактами в руках, а не с одной удачной историей. А уж до правительства штата мы с дядей Джоном и сами донесём. В лучшем виде.

Я и сам слышал, как это звучит — будто я цитирую какой-то протокол клинических испытаний из своей прошлой жизни, а не рассуждаю как молодой плантатор двадцати двух лет. Шульц глянул на меня быстро, с прищуром, но промолчал.

Договорить мне не дали. Дверь гостиной отворилась без стука — так входить к себе домой мог только один человек в этом доме.

— Генри – начал он чрезвычайно спокойным тоном – мне рассказывают чудеса – он сбросил сюртук на руки подбежавшему слуге – что ты излечил наложением рук слепого – он подошёл к столику и взял сигару – что ты сказал хромому встать, и тот пошёл, и даже побежал, и бежит до сих пор – он раскурил сигару – ещё, что ты воскрешаешь мёртвых. Последнее мне рассказал в обед отец Эндрю, и к этому часу он наверняка поделился этим знанием еще с половиной Саванны. Я в недоумении, сын. Рассказывай.

Я покосился на Рейнольдса — тот сидел неподвижно, с очень внимательным и очень подлым лицом, явно наслаждаясь моим положением. Шульц смотрел в свой бурбон и изо всех сил пытался не заржать. Плечи его подозрительно подрагивали.

— Сэр, всё куда скромнее, чем говорят в городе, — начал я, тщательно взвешивая каждое слово, как взвешивают порох. — На фабрике один рабочий поранил руку и получил лихорадку. Доктор Рейнольдс сказал, что шансов почти нет. Доктор Шульц последние полгода проводил некоторые эксперименты в нашей аптеке в свободное время, о которых мы вчера спорили с доктором Рейнольдсом. Вытяжки из плесени. Мы решили попробовать, несчастный уже ничего не терял. Получилось. Руку не спасти, но жить он будет.

— Плесень, — повторил отец без всякого выражения, будто пробовал слово на вкус и находил его непристойным. — Отец Эндрю говорил про сияние.

— Отец Эндрю не присутствовал, сэр, при всём уважении.

— Отец Эндрю никогда не присутствует, — согласился он. — Это ему не мешает говорить… разное. — Он перевёл взгляд на Рейнольдса. — Доктор. Вы человек науки. Скажите мне как есть: мой сын совершил чудо, или мой сын совершил нечто такое, о чём мне следовало бы узнать раньше, чем об этом узнает весь округ, а затем и графство?

Рейнольдс поставил стакан и на мгновение сделался серьёзным — куда серьёзнее, чем за весь вечер до этого.

— И то, и другое, мистер Лафайетт, — сказал он. — Ваш сын нашёл способ лечить за сутки заражение крови, от которого до сегодняшнего дня люди умирали в ста случаях из ста. Я вынужден признать, что в этом конкретном случае, он лучший доктор, чем я. Я такое лечить не умею.

Отец помолчал, глядя то на Рейнольдса, то на меня, будто взвешивал, кому из нас верить меньше.

— И что дальше? — обронил он наконец. Лицо снова обретало подвижность каменной маски.

— Дальше — мы… доктор Шульц продолжит изучать эту субстанцию, — сказал я, стараясь говорить спокойно — Год, может, два. Нужны десятки случаев, а не один. Нужны независимые свидетельства, нужна очистка — то, чем сейчас лечат, это мутная жижа, которую страшно колоть человеку, и хранится она неделю. Но если это подтвердится, отец, если это будет работать постоянно, и мы научимся это производить и хранить... это даже не десятки тысяч долларов. Это гораздо больше.

[1] - Явная гангрена

- И восходящий лимфангит

- Высокая лихорадка, пульс частый и слабый

- Прогноз наихудший

Глава восемнадцатая, в которой Генри обнаруживает, что владеет шпагой.

Дом Хэмпширов сиял огнями — вечер по случаю чьей-то помолвки, я успел забыть чьей именно, — и стоило мне переступить порог, как разговоры вокруг делались чуть тише, а взгляды чуть длиннее, чем того требовала простая вежливость. Об этом я уже знал по опыту Чарльстона: слухи в приличном южном обществе распространяются быстрее, чем эпидемия, и куда охотнее обрастают подробностями. К исходу недели, я не сомневался, в гостиных уже рассказывали, что Лафайетт воскресил покойника прямо на верстаке, среди струбцин, читая молитву на латыни.