— Благодарю вас, Эдмунд, — сказал он полковнику ровно и сухо. Потом подошёл ко мне и, повернувшись так, что его спина закрыла нас от остальных, спросил тихо:

— Ты цел?

Всего три слова. Но тело моё, мокрое от росы и дрожащее после болезни, узнало в них всё, что скала была способна дать, и отозвалось сразу в обе стороны: вжалось в землю и потянулось навстречу. Он снял сюртук и накинул мне на плечи. Молча, будто поправлял вещь, лежавшую не на месте. Тяжёлая ладонь легла на плечо и на долю секунды сжалась. Лимит неделовых обращений на текущую неделю был исчерпан, и он это знал, но пошёл на перерасход.

Я стоял под чужим сюртуком, пахнущим табаком и лавандой, и ловил себя на постыдном, детском желании, чтобы он мной гордился. Аналитик во мне отметил, что отец полезен. Тело хотело другого. И где кончался расчёт и начиналось чувство, я вдруг перестал различать.

Тем временем на другом конце пустыря происходило нечто, чего никто не ожидал. Майор Кроуфорд стоял на том же месте, где стрелял, с опущенным пистолетом, и смотрел на дыру в заборе. Потом на доктора. Потом на свою руку. Лицо его, ещё минуту назад налитое кровью, менялось прямо на глазах: багровость сходила, как отлив, оставляя серую, растерянную, мгновенно постаревшую кожу. Бурбон слетел с него разом, будто кто-то вылил на голову ведро колодезной воды.

— Господи, — сказал он тихо. — Я же мог убить тебя, Лукас. Ни в чём не повинного человека.

Пистолет выпал из его пальцев в траву. Кроуфорд, шатаясь, сделал несколько шагов вперёд и остановился перед Дювалем, который так и стоял, опустив оружие, с лицом человека, не вполне понявшего, жив ли он.

— Лукас, — сказал майор. Голос у него сел. — Капитан Дюваль. Я был пьян, груб и несправедлив. Ты не сдавал нечисто, ты играл лучше меня, и я это знал. Я готов взять назад каждое слово, сказанное в этом доме, при любых свидетелях, какие ты назовёшь. И прошу у тебя прощения.

Дюваль долго молчал. Потом медленно, очень медленно поднял левую руку, вытер лоб и сказал, впервые за вечер без всякой вежливой холодности:

— Эйбрам, ты дурак.

— Знаю.

— Круглый, пьяный, безнадёжный дурак.

— Знаю, Лукас.

Они обнялись, неловко, хлопая друг друга по спинам с такой силой, что можно было позавидовать. Тео Бэйярд, наблюдавший за этим, шмыгнул носом и торопливо отвернулся, делая вид, что ищет шляпу. Полковник Гартридж, уже успевший подойти, смотрел на обоих сияющим, мокрым взглядом и бормотал:

— Слава Богу. Слава Богу. Шампанское. Шампанское всем!

Я стоял рядом с доктором Шульцем у продырявленного забора, и мы оба молча смотрели, как двое людей, минуту назад готовых убить друг друга, смеются и вытирают глаза рукавами. Луна висела над конюшней всё такая же бледная и равнодушная.

В карете по дороге домой отец молчал до самого поворота на нашу улицу. Потом, глядя в окно, произнёс:

— Завтра в контору. К девяти.

Для скалы это было почти объятия.

Глава пятая, в которой Генри думает о высоком

За всё утро в аптеке Бушара побывало три посетителя. Первый спросил дорогу к почтовой конторе, второй хотел обменять фунт ревеня на табак и ушёл оскорблённым, а третий купил склянку камфорного масла, заплатил серебром, поблагодарил и был, вероятно, единственным человеком в Саванне, который не знал, что заведение обречено.

Я сидел в глубине зала, среди банок с надписями на латыни, и смотрел, как в луче света от окна медленно кружится пыль. Пахло камфорой, сушёной мятой и вековым унынием. Где-то за перегородкой, в лаборатории, капала вода в забытый перегонный куб: единственный работник заведения, если не считать самого фармацевта.

Думалось хорошо. Клиентов нет, отчётов нет, никто не требует презентации к пятнице.

Зачем, собственно, мне всё это? Вопрос был честный, и я решил отнестись к нему как к бизнес-кейсу. Любой нормальный попаданец, если верить литературе, которую я в прежней жизни читал в метро, делает для начала три вещи.

Первое: он влюбляет в себя эльфийскую принцессу с бюстом. Второе: обзаводится мечом-кладенцом с поганым характером. Третье: изобретает промежуточный патрон и командирскую башенку и за один сезон выигрывает войну – неважно какую.

Мне не выдали ни эльфиек, ни мечей. Ближайшая принцесса, насколько я помнил, жила в Англии и звалась Викторией[1], а из холодного оружия в доме имелся разве что отцовская сабля. Что до башенки и патрона, то товарищ Калашников ещё не родился, товарищ Сталин тоже, а тот, кто в 1859 году попытается объяснить кому-нибудь принцип рационального наклона танковой брони, рискует познакомиться с местным заведением для душевнобольных.

Зато у меня было кое-что другое. Знание результата. Я знал, чем кончится эта история. Не в деталях, но в главном: Север задавит Юг числом, железом и деньгами. Так уже было. Аналитик в моей голове выдал вердикт ещё в первую ночь: позиция проигрышная, ликвидировать. И тогда возник вопрос, который я до сих пор старательно обходил. Не проще ли уехать? Север, Нью-Йорк, Филадельфия или Бостон. Вывести часть капиталов, пока это просто семейный перевод, а не бегство. Купить акции железных дорог, которые ещё дёшево стоят, доли в нефтяных скважинах Пенсильвании, до которых пока никому нет дела. Пережить войну в тёплом кабинете в Бостоне или Филадельфии, читая о сражениях в газетах, как о погоде в другом полушарии. Сорок лет спокойной жизни, сигары, устрицы, приличная библиотека. Ни одной пули, ни одного траурного платья.

Я почти видел этот кабинет. Он выглядел очень убедительно. За перегородкой капнуло, и я подумал о Хэтти, которая три недели не спала. О матери, упавшей на колени у кровати. Об отце, снявшем сюртук. О Лавинии, заметившей, что брат смотрит по-другому. О Лине и о полевых, чьих имён я пока не знал, о людях, чью судьбу решали над моей головой за сигарами. И о дяде Джоне, которому оставалось жить четыре года при условии, что всё пойдёт по-старому.

Я вспомнил, что у меня нет ни жены, ни детей и что впервые за сорок девять лет кто-то плакал над моей рукой.

Расчёт, сказал аналитик. Сядь и сосчитай. Я сосчитал. Уехать на Север было разумно, выгодно и абсолютно безопасно. И совершенно невозможно. Не из патриотизма: страны, за которую стоило бы умирать, я тут пока не нашёл. И не из моральных соображений, которые, если честно, у меня появятся позже и обойдутся дорого. Просто человек, проживший жизнь на удобных решениях, однажды обнаруживает, что бежать больше некуда, потому что бежал он всегда только от себя, а тело, которое я занимал, бежать, кажется, не умело вообще. Колокольчик над дверью звякнул. Вошёл четвёртый посетитель.

Я поднялся, одёрнул жилет и приготовил самую любезную улыбку, на какую способен управляющий, в чьём заведении за утро продали одну склянку камфорного масла. Из-за перегородки, вытирая руки о фартук, уже выходил наш единственный настоящий аптекарь: Ян ван Хааланд, с видом человека, который двадцать лет ждал покупателя и не намерен упустить его теперь.

Ладно, подумал я. Посмотрим, что можно сделать с тем, что есть. На этот раз вошла кухарка из соседнего дома, купила пузырёк нашатырного спирта, пожаловалась на мигрень, сама же от неё немедленно излечилась, разговорившись, и ушла довольная, оставив на прилавке двадцать центов. Итого два покупателя за утро. По меркам этого заведения это был бум.

Я вернулся за конторку и стал вспоминать, как всё произошло. Передачу дел оформили с помпой, которая явно предназначалась не мне. В воскресенье, после церкви, всех собрали в доме дяди Джона: длинная гостиная, портреты предков в тяжёлых рамах, сыновья патриарха вдоль стены, как эскадра на смотре. К вечеру приехал из Чарльстона его младший брат Роберт, главный казначей клана, сухой, аккуратный, явно знающий, сколько стоит каждая свеча в этой комнате, и с двумя дочерями, чинно севшими в углу. Он пожал мне руку, оглядел с головы до ног и сказал только: «Значит, ты и есть мой новый источник головной боли, Генри?». Я решил считать это тёплым приёмом.