Дядя Джон встал у камина и попунктно, ровным голосом, перечислил присутствующим: Генри взялся за ум, Генри займётся теми делами, которые ему передают, Генри молодец. Прозвучало так, будто он объявлял о назначении нового смотрителя маяка. Сыновья кивали. Никто не возражал: возражать Джону в этом доме не приходило в голову даже в мыслях.

Троюродные братья, если разобраться, были именно теми, кем и должны быть наследники больших денег: высокомерными, лощёными ублюдками с золотой ложкой не во рту даже, а где-то глубже. Они смотрели на меня со снисходительной вежливостью, с какой смотрят на родственника, которому отдали на растерзание заведомый мусор. И всё же приняли тепло. Хлопали по плечу, вспоминали мои былые подвиги в Атланте с ухмылками, от которых тело заливалось краской, звали на охоту, когда окрепну.

А потом, у выхода, меня придержал за локоть самый младший, Йеремия, стройный, двадцати четырех лет от роду парень, худощавый, с быстрыми внимательными глазами и лёгкой небрежностью, за которой у умных людей обычно прячутся очень точные расчёты.

— Если в Ливерпуле не хватит оборотных денег, — шепнул он, не глядя на меня, поправляя перчатку, — обратись ко мне. Я могу ссудить серьёзные суммы. Или войти в дело, если оно того стоит.

И подмигнул, коротко, по-мальчишески, и растворился в толпе. Я сидел над конторской книгой, в которой значились убытки старого Бушара за три года, и ловил себя на странном. Мне нравилась эта семья. Нравилась вся: дядя Джон, и ледяная сука Мэй, и сёстры, и хмурый казначей, и даже надменные братья. Они были живые, смешные, жестокие и настоящие, и они, не спрашивая, приняли меня за своего. Сорок девять лет я строил жизнь так, чтобы ни от кого не зависеть, и вот теперь обнаружил, что она, оказывается, могла быть другой.

Про Юг, рабство и войну я по-прежнему думал холодно и с недоверием. Но если этим людям предстояло пройти через то, что я знал, то сидеть за конторкой и считать чужие убытки на другом конце света было бы, пожалуй, глупо.

Впрочем, пока речь шла лишь о том, чтобы разобраться с аптекой. Начинать стоило с малого.

Я перевернул страницу. Колокольчик над дверью звякнул в пятый раз за утро, что уже грозило перерасти в тенденцию.

Дверь распахнулась во всю ширь, и на пороге появился доктор Шульц. Без сюртука, в дорожном жилете, с саквояжем под мышкой и с лицом человека, который обошёл полгорода и нашёл наконец то, что искал. Он раскинул руки так, будто собирался обнять весь прилавок вместе с банками, и воскликнул с тем мягким лейпцигским акцентом, который делал его английский похожим на хорошо смазанный механизм:

— Генри! Я ищу вас по всему городу! Мне сказали, что вас видели сразу в трёх местах, в одно и то же время, и с четырьмя разными девушками! — Он оглядел аптеку, пыльные банки, конторку и меня за ней, с пером в руке и бухгалтерской книгой убытков. — А вы тут, оказывается, делами занимаетесь?

Я встал, отложил перо и позволил себе улыбнуться.

— Слухи, доктор, всегда богаче фактов. Особенно здесь, на Юге. Три места и четыре девушки означали бы, что я либо гений логистики, либо умею раздваиваться. К сожалению, ни на то ни на другое я не способен. Отобедаем? Идёмте, я угощаю. Считайте это благодарностью за то, что вы не дали мне умереть от скуки над бухгалтерской книгой.

Мы вышли на солнечную улицу и двинулись к площади, то и дело останавливаясь: я кланялся, тело улыбалось, дамы под зонтиками шептались нам вслед, а господа приподнимали шляпы с плохо скрытым любопытством к воскресшему Лафайетту и его новому знакомому с иностранным акцентом. Ресторан оказался в двух кварталах: вывеска «Устричный дом», белые скатерти, сумрачный зал с вентиляторами под потолком.

— Я приехал, как и все, за деньгами, — сказал Шульц, опускаясь на стул. — В Лейпциге у меня была практика и собственная лаборатория, неплохая. Потом случилось одно маленькое обстоятельство. Я снабжал лекарствами заведение, где женщинам помогали избавляться от нежелательной беременности. Тихое, чистое, с хорошими акушерками. Полиция считала иначе, вот и пришлось выбирать между тюрьмой и Атлантикой.

Он сказал это спокойно, как рассказывают о неудачной сделке. Тело моё отреагировало раньше меня: лицо дёрнулось, губы поджались, что-то в груди сжалось от брезгливости, прочно вшитой в этого юношу воспитанием и церковью. Я подавил гримасу, но не до конца, и Шульц её заметил. Он вообще замечал всё.

— Доктор, — сказал я мягко, — я человек широких взглядов. Шире, чем вы можете предположить. Но такое в этом городе лучше не говорить. Никому. Никогда.

— Почему?

— Потому что южане люди горячие. Они поймут вас не так. А если вас не так понял южанин, — я кивнул в сторону окна, за которым лежал город, — результат вы видели давеча. С той разницей, что в следующий раз рядом может не оказаться никого, кто дёрнет вас за рукав.

Шульц помолчал. Потом коротко рассмеялся, без обиды, и потёр переносицу.

— Справедливо. Лейпциг научил меня быть откровенным, Саванна, видимо, научит быть живым. Я запомню. — Он поднял на меня внимательные тёмные глаза. — Но вы не удивились, Генри. Морщились, да. Но не удивились. Для юноши вашего круга это странно.

— Я много читал во время болезни, — сказал я.

Обед закончился, и мы шли назад, по солнечной стороне улицы, я кивал очередной шляпе, и в этот момент меня ударило. Не метафорически. Так бьёт мысль, которая ждала недели за углом, пока ты занят чем-то другим.

Аптека. Лаборатория с колбами. Оптовые поставки реактивов. И человек рядом, врач с немецким образованием – пожалуй, лучшим в мире, которому нельзя возвращаться домой и которому терять нечего.

Пенициллин.

Я почти остановился посреди тротуара. Тело, к счастью, продолжало идти.

Так. Спокойно. Я не микробиолог, я финансист, который в разные годы читал всё подряд. Что я знаю? Плесень. Зелёная, на хлебе или на апельсинах. Флеминг, забытая в отпуск чашка с бактериями, вокруг плесени чистое пятно. Потом кто-то другой, много лет спустя, научился это выделять и делать в количествах. Как, я не помнил. Помнил только, что было трудно, долго и что вначале лекарства хватало на одного человека, да и то не всегда. Этого хватит на анекдот, а не на лекарство. Но хватит, чтобы знать главное: там что-то есть. Флеминг искал наощупь, я хотя бы знаю, что искать не зря. Для исследователя это половина дела.

Дальше шла инвентаризация, привычная, почти успокаивающая.

Что есть: аптека с лабораторией, пусть и заброшенной. Немецкий врач с практикой в химии и фармации, обязанный мне жизнью. Деньги, скромные, но свои. Время, целых полтора года до войны и ещё четыре после.

Чего нет: микроскопа приличного качества (у Шульца, вероятно, есть), знания методов, стерильности, хоть сколько-нибудь надёжных штаммов и понимания, что делать, когда всё пойдёт не так. И это «не так» произойдёт сотню раз.

Плюс главная беда: пенициллин не убивает того, что убивало армии. Тиф, дизентерия, малярия ему не по зубам. Он лечит раны, гангрену, сепсис. Это много, но это не чудо.

Впрочем, чудо мне и не требовалось. Требовалось нечто вроде страховки: репутация, которая откроет двери, которые иначе закрыты для двадцатидвухлетнего повесы. Врач, спасший чью-то жизнь, получает право голоса. Врач, спасший тысячу, получает право говорить с президентом.

Не сейчас, приказал я себе. Сначала присмотрись к человеку. Потом лаборатория. Потом, может быть, плесень. Но где-то глубоко, под всеми расчётами, уже тикал счётчик. Он не спрашивал разрешения.

Мы вернулись тем же путём, раскланиваясь с теми же шляпами, и остановились у дверей аптеки. Над входом облупившаяся вывеска, за стеклом пыльные банки, и на всём заведении лежала печать вежливого умирания. Шульц уже взялся за шляпу, чтобы попрощаться. Я услышал собственный голос раньше, чем закончил обдумывать фразу.

— Доктор Шульц. Раз уж вы сказали, что приехали за деньгами... Простите за вульгарность, но вы сейчас нуждаетесь?