Я перевёл дыхание, чувствуя, что нашёл верный тон — тон человека, который говорит не о мистике, а о бухгалтерии.

— А сверх цифр — нрав самих южан, который вы знаете лучше меня. Гордость, которая не потерпит второго унижения после Дреда Скотта и Канзаса. Такой народ не станет годами терпеть растущие тарифы молча — рано или поздно кто-то скажет вслух то, что все и так думают, и Каролина, по всему видно, скажет это первой. И вот тут уже, и календарь. Мистер Линкольн вступает в должность четвёртого марта — раньше этой даты никто ничего решительного предпринять не сможет чисто технически, власть в подвешенном состоянии. После инаугурации уйдёт ещё месяц-другой на то, чтобы дипломатия исчерпала себя окончательно, — значит, апрель, самое раннее. А позже августа не начнётся, потому что к уборке урожая ни один южный штат не сможет оторвать от полей достаточно мужчин для настоящей войны. Вот и весь мой расчёт, дядя Джон. Цифры, гордость и календарь.

Он долго молчал, глядя на меня тем особенным, оценивающим взглядом, каким смотрел на цифры в отчётах — так, будто пытался найти в них ошибку и не находил.

— Что ж, — сказал он наконец, медленно кивнув, и лицо его снова стало непроницаемым, привычным. — Складно. Очень складно, Генри.

Поверил ли он — или просто решил, что складной лжи достаточно, чтобы жить дальше в мире, где племянник знает больше, чем положено, — я так и не понял.

— Об этом разговоре — никому ни слова, — сказал дядя Джон, поднимаясь и одёргивая сюртук с той неторопливостью, что означала окончание аудиенции. — Ни отцу, ни Бобу. Спросят — скажешь, что обсуждали твою сыворотку, только и всего. Йеру, пожалуй, можно будет рассказать — но не сейчас, а когда сам почувствуешь, что время пришло. Ты, кажется, неплохо умеешь чувствовать время.

Он взмахнул рукой — коротко, почти царственно, тем жестом, каким отпускают просителя, аудиенция с которым окончена.

— И кстати, о сыворотке, — добавил он уже у самой двери, будто вспомнив о мелочи между делом, хотя я готов был поклясться, что ничего он между делом не говорит. — На неделе тебя пригласят в Медицинскую ассоциацию Джорджии. Покажешь им всё, что показывал Рейнольдсу, и возьми немца с собой, — препарат, метод, результаты. Если понравится — а я позабочусь, чтобы понравилось, — получишь твёрдый контракт. — Он обернулся напоследок, и в глазах его снова мелькнуло то самое, страшное в своей проницательности выражение. — В апреле следующего года.

Глава двадцатая. Сецессия и последствия.

Двадцатого декабря я оказался в Чарльстоне почти случайно — приехал по делам, связанным с переводом капиталов, и должен был провести в городе от силы два дня. К вечеру того самого дня город было не узнать.

Колокола ударили разом, будто сговорившись, — сначала где-тo в центре, у Ратуши, потом подхватили и остальные, десятки колоколен разом, и звон этот не стихал, наверное, час. На улицы высыпал, кажется, весь Чарльстон: мужчины размахивали шляпами, кто-то уже палил в воздух из пистолетов, где-то поодаль ухнула пушка — салют, а не тревога, хотя со стороны я не сразу отличил одно от другого. На балконах вывешивали флаги — не звёздно-полосатые, а новые, с пальметто и полумесяцем, будто их шили заранее и просто ждали повода достать из сундуков. Мальчишки бежали по мостовой с факелами, женщины махали платками из окон, кто-то уже затягивал песню, и её тут же подхватывала соседняя улица, ещё не зная слов, но уже зная мотив ликования. Конвент проголосовал. Единогласно. Южная Каролина больше не была частью Союза. Я стоял у окна гостиницы вместе с дядей Робертом, и пока весь город внизу сходил с ума от восторга, он молчал, глядя на факелы и флаги с таким выражением, словно он был на похоронах, где остальные решили, что это свадьба.

— Какие же идиоты, — произнёс он наконец, тихо, почти про себя, будто не рассчитывал, что я услышу. — Боже, какие идиоты.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от толпы, и в стекле отражались отблески факелов, дробясь по его усталому, постаревшему за этот вечер лицу.

— Они пляшут так, будто отделение — это уже победа. Будто дальше будут только флаги на ветру и вечный хлопковый рай без тарифов из Вашингтона. — Он поднёс к губам бокал, но пить не стал, просто держал его, будто искал, за что зацепиться руками.

Ещё в ноябре, сразу после известий об избрании Линкольна, я отправил в Ливерпуль письмо с требованием — во что бы то ни стало добиться спуска на воду в январе, деньги на сверхурочные не считать. В январе не вышло: то ли Гримшоу перестраховался, то ли просто физика судостроения оказалась сильнее моей нетерпеливости, но в ответном письме твёрдо обещали — не позднее седьмого февраля.

Я обернулся к дяде Роберту и выложил всё разом: линию на закупку орудий и лафетов, схему довооружения не в Ливерпуле, а в Нассау, через отдельную поставку, вне поля зрения английской таможни — и тут же, не дожидаясь вопросов, разложил аргументы про закон об иностранной вербовке, про то, чем рискует безоружный с виду торговец против вооружённого до отхода, про то, что делать это нужно именно сейчас, пока схема ещё не бросается в глаза никому, кроме тех, кто уже занят этим ремеслом профессионально.

Роберт слушал, не перебивая, только брови его медленно поднимались всё выше, пока я говорил.

— Генри, — сказал он, когда я закончил, — я казначей этой семьи почти двадцать лет. Я видел, как Джон покупал плантации через подставных лиц, видел, как мы обходили хлопковые эмбарго через испанские флаги, видел контракты, от которых у иного адвоката волосы встали бы дыбом. Я думал, меня больше ничем не удивить. — Он покачал головой, но в этом жесте было больше усталого восхищения, чем упрёка. — Оказывается, ошибался.

Он потянулся к одной из папок, полистал, нашёл нужный лист и положил передо мной.

— Линия уже есть. Джон дал добро.

Я моргнул.

— Уже? Я же только что...

— Заранее, мальчик мой, — сказал Роберт, и в голосе его прозвучала та же смесь иронии и настороженности, с какой, кажется, теперь смотрела на меня половина семьи. — Заранее.

Утро двадцатого января выдалось обычным — туман над рекой, запах кофе, стук приборов о фарфор — и именно эта обыденность делала происходящее ещё страннее. Газету принесли вместе с почтой, как приносили каждый день, и отец развернул её так же неторопливо, как разворачивал вчера и позавчера.

Заголовок он прочитал вслух — коротко, без выражения, будто зачитывал сводку цен на хлопок.

— Джорджия вышла из Союза. Двести семь голосов против девяноста.

Ложка матери на мгновение замерла над чашкой. Корделия подняла глаза от тарелки и тут же снова опустила их, не найдя, видимо, ничего, что стоило бы сказать вслух. Никто не вскочил. Никто не предложил тост. За окном, я знал, к вечеру должны были звонить колокола — так было в Чарльстоне месяц назад, — но здесь, за этим столом, новость прозвучала тихо, почти обыденно, как ложится на весы гиря, вес которой все давно знали заранее.

— Это уже не Каролина, — сказал я, сам не зная, зачем произношу очевидное вслух.

— Нет, — согласился отец, складывая газету вдвое и убирая её рядом с тарелкой, как убирают документ, с которым позже придётся работать. — Не Каролина.

Он посмотрел на меня — не тем взглядом, каким смотрел на меня после разговора с дядей Джоном, а другим, более простым и оттого более тяжёлым: осознающим, что война, о которой все говорили абстрактно, теперь будет вестись с его собственной земли, его друзьями и родственниками, и, возможно, его единственным сыном.

— Что ж, — сказал он наконец, беря вилку обратно, будто одним этим жестом закрывал тему хотя бы на время завтрака. — Доедайте. Дел сегодня будет много.

И действительно, за столом больше никто не проронил ни слова о политике — говорили о погоде, о письме от Роберта, о том, что Лавинии нужна новая шляпка к весне. Но что-то в комнате изменилось безвозвратно, и все за этим столом, включая меня, это прекрасно чувствовали, просто предпочитали не называть вслух.