Глава двадцать третья. Отъезд.

Я собрал их не в кабинете, а в скверике при заводоуправлении — который я велел разбить год назад, как только получил сам завод. Тогда все посчитали это блажью богатого чудака: зачем оружейному заводу газон, беседка и дорожки, посыпанные толчёным ракушечником? Управляющие других предприятий за глаза называли это «садом Лафайетта» — не без насмешки. А для меня это было единственным островком чего-то узнаваемого, привет из времени, в котором у каждого завода был хотя бы клочок зелени для рабочих, чтобы не сойти с ума среди станков и гари. Беседку поставили белую, лёгкую, с резными столбиками — на вкус местных мастеров-краснодеревщиков, которые явно не понимали, зачем джентльмену беседка без дома при ней, но исполнили в лучшем виде. Рядом, по моему настоянию, выкопали погреб-ледник — держать напитки холодными даже в пекле летней Джорджии.

Именно там я и усадил их троих тем вечером — Шульц был взъерошен,чернильные пятна на пальцах были уже его визитной карточкой; Рэнсом сидел прямо, как аршин проглотил, даже на садовой скамье; а Хейл, как обычно, крутил в руках шляпу, будто она была виновата во всей этой суете. На столике между нами стоял графин с чем-то холодным из ледника, и трое моих управляющих курили, обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами — все понимали, что разговор предстоит не о делах насущных.

Я прекрасно знал, о чём молчат за моей спиной последние недели. Май заканчивался, а я всё ещё был в Саванне — в то время как половина знакомых молодых людей уже отбыла в Виргинию ещё в апреле, сразу после Самтера. На меня косились — вежливо, по-южному, без прямых слов, но косились: мол, отчего же герой манёвров, гроза бретёров, гордость Гартриджа, всё ещё разъезжает по заводам да конторам, пока другие уже нюхают порох под Манассасом? Никто не смел спросить в лицо — репутация не позволяла, — но я видел эти взгляды в церкви, на приёмах, даже в глазах некоторых собственных слуг. Мне же нужно было закончить ровно то, ради чего я и сидел сейчас в этом скверике: оставить дела в надёжных руках, а не бросить их на произвол судьбы ради красивого жеста.

— Господа, — начал я без предисловий, потому что предисловия — роскошь, которую война больше не позволяет. — Я ухожу воевать. Ротой я давно командую формально, пора командовать ей и по-настоящему. Знаю, что заставил вас всех ждать дольше, чем следовало бы для приличия — но я не мог уйти, не расставив всё по местам.

Я повернулся к Шульцу.

— Аптека, как и договаривались, — ваша, доктор Шульц. Пятьдесят процентов, теперь вполне официально, бумаги вам привезут на днях. Долю в клинике я оставлю себе небольшую, одну четверть, она всё же выросла из вашего кабинета, ей и быть вашей. Что по контракту на сыворотку… семья решила, что ваша доля будет равна одной пятой от прибыли, это не только моё решение, вы должны понимать. Я сам там... не полностью распоряжаюсь.

Шульц вскинул брови, и открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Герр Лафайетт, это... даже это неоправданная щедрость. Контракт с медицинским департаментом — это же не моя заслуга, это ваши связи, ваши переговоры...

— А сыворотка — ваша. Без неё мне не о чем было бы разговаривать с департаментом. — Я пожал плечами, отгоняя дым от лица. — Я не собираюсь спорить с вами о процентах в последний вечер перед отъездом, доктор Шульц. Считайте это делом решённым.

Он покачал головой, но спорить дальше не стал — только тихо пробормотал что-то по-немецки, чего я не разобрал.

Я повернулся к Рэнсому.

— Чарльз, вы один из лучших управленцев, каких я встречал в своей жизни, и я не бросаю таких слов на ветер. Пороховое производство остаётся на вас полностью, пока меня нет. Доведите пироксилиновый порох до ума, отработайте рецептуру и хранение — это сейчас важнее любой винтовки, которую я увёз с собой на фронт. За это — пять процентов от прибыли предприятия, отныне и на будущее, безо всяких условий и пересмотров. Вы пока даже не представляете, какие это деньги — сами всё увидите через год-другой. Когда рецептура будет готова — пишите мне на фронт, я найду способ вырваться и лично представлю это губернатору. За такой порох они заплатят столько, сколько вы попросите.

Рэнсом медленно поднялся, будто хотел что-то сказать по всей форме, но у него, кажется, перехватило горло. Пять процентов от того, во что превратился завод за последний год, — это было не жалованье. Это было состояние.

— Мистер Лафайетт... я не знаю, как...

— Вот ещё кое-что, — перебил я его, прежде чем он успел сорваться в благодарности, которых я не любил принимать. — Вам не хватает классического образования, Чарльз. Не по вашей вине — жизнь так сложилась. Но у меня есть на этот счёт некоторые планы, насчёт одного заведения. Если Господь попустит вернуться — поговорим об этом отдельно.

Он кивнул, не вполне понимая, о чём я, да я и сам пока не собирался объяснять подробнее.

— Хейл. Вы остаётесь управляющим оружейным заводом. Условия похожие — десять процентов прибыли и голос в управлении.

Хейл наконец перестал мять шапку и полез в карман сюртука — вытащил кисет, принялся неторопливо набивать трубку, будто это была не менее важная часть церемонии, чем моё объявление.

— Есть, сэр.

Рэнсом тем временем откупорил графин, который принесли из ледника — стекло тут же запотело в тёплом ночном воздухе, — и разлил по трём стаканам что-то янтарное, явно неразбавленное.

— Виски, доктор? — он протянул третий стакан Шульцу почти машинально, не глядя.

— Нет, благодарю, — отозвался тот, вытаскивая вместо этого из внутреннего кармана свою неизменную фляжку с холодным кофе.

Хейл, уже раскуривший трубку, выпустил облако дыма и хмыкнул с наигранным сожалением:

— Опять? Доктор, побойтесь бога. Когда вы уже бросите эту свою привычку? Раньше-то вы были не дурак выпить.

— Мало ли что было раньше, — сухо ответил Шульц, отвинчивая флягу.

— Он же теперь образец добродетели, — вставил Рэнсом, пряча улыбку за краем стакана. — Пример для пациентов. Как это он говорит — organismus, отравленный алкоголем, не может...

— Не может правильно бороться с заразой, — закончил за него Шульц с достоинством человека, которому надоело оправдываться перед одними и теми же людьми уже который месяц. — Я лечу людей от лихорадок и не собираюсь сам заливать себя бурбоном, пока говорю им беречь здоровье. Смейтесь, сколько хотите, господа.

Я тоже улыбнулся и взял свой стакан, полный холодного, крепкого, с дымными нотками бурбона, — и тут же повисла та неловкая пауза, что бывает, когда людям вручили будущее, а они ещё не знают, куда его деть. Комары зудели над беседкой, кто-то из цеховых сторожей прошёл вдалеке с фонарём, и первым не выдержал Рэнсом — отставил стакан, посерьёзнел разом:

— При всём уважении, мистер Лафайетт... на кой чёрт вам это баловство? Война эта. У вас тут всё — заводы, контракты, беседки эти, сад целый, виски вон какой на леднике. Вы, по слухам, с губернатором чаи гоняете. И вы что творите — бросаете всё и в солдаты, под пули. Не моё это дело, конечно, только вот не возьму этого я в толк, хоть убей. Вы здесь на своём месте, как никто во всей Джорджии.

Хейл кивнул, соглашаясь без слов. Я усмехнулся — не потому, что вопрос был глупым, а потому что ответ на него был очень лёгким для меня – таким лёгким, что аналитик внутри даже насторожился.

— Мои друзья там. Мои братья там. Моя репутация там — Я взял со стола шляпу, лежавшую на скамье рядом с графином. — Считайте это предложением, от которого я не могу отказаться.

Шульц задумался на секунду, а потом медленно, с удовольствием, будто пробуя фразу на вкус, повторил её:

— Предложение, от которого нельзя отказаться… Как метко сказано — произнёс он вслух, покачивая головой с искренним уважением человека, ценящего меткое слово больше, чем деньги, которые я ему только что подарил. Он не мог знать, что я процитировал человека из фильма, который будет снят через сто с лишним лет. Я и сам порой уже забывал.