Я поставил бутылку на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.

Рэнсом смотрел на меня несколько секунд. Потом что-то в его лице переменилось: ярость никуда не делась, но из неё ушла глухая враждебность, и в углу рта появилось нечто похожее на уважение.

— Хм, — сказал он. — А ты, парень, крепкой породы. Такую дрянь не каждый лордёныш осилит. — Он выдернул бутылку у меня из-под руки, отпил сам и, кажется, впервые за день по-настоящему сфокусировал взгляд. — Ладно. Теперь говори.

— Я предлагаю вам работу, мистер Рэнсом, — сказал я. — На один проект. Долг я закрою сегодня же, все двести фунтов, а вы дадите мне расписку. Будете отрабатывать. Если работа меня устроит и пить вы будете не сверх меры, через год долг спишется полностью. Если сработаемся дальше, работа будет постоянной.

Рэнсом не шелохнулся. Только пальцы на горлышке бутылки чуть побелели.

— Жалованье на первое время сотня фунтов в год, в пересчёте, — продолжил я. — Дальше будет больше, если получится то, что я задумал. Жильё и стол за мой счёт. Работать придётся в Америке, и об этом я скажу отдельно, когда мы договоримся по главному. — Я помолчал. — Есть семья?

— Была жена, — сказал он глухо. — Померла три года назад. Дочка в Ланкастере, у сестры жены. Восемь лет.

— Тогда заберем и её. Дорогу оплачу, жильё найдём, а когда придёт время, устрою в школу. Хорошую, не для бедных.

Он посмотрел на меня долго, и в красных глазах медленно ворочалось что-то тяжёлое: недоверие, злость на самого себя за то, что хочется поверить, и голод человека, которому вчера в суде объяснили, что он никто.

— Ты, парень, либо святой, либо тебе от меня нужно что-то очень поганое.

— Второе, — сказал я. — Работа очень опасная, и, надеюсь, мне не соврали, что вы честный человек. Опасная сама по себе, из-за того, чем именно придётся заниматься. За это я и плачу.

Рэнсом откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Он потёр щетину, глядя мимо меня в окно, за которым темнело.

— Ха. Меня на заводе за сто двадцать фунтов в год каждую неделю в грязь макали, слышь? — Он подался вперёд, и джин в его дыхании смешался с яростью. — Ee's a clarty, gormless gowk o' a whoreson, that yin! Runnin' the still dry wi' nae watter on, 'an me left stood i' the dock for't. 'Is da's bloody brass can rot in 'is sodden gullet, the scunnerin' bletherin' bugger! Buggered, ah am. Buggered an' sold for a saft lad's supper![2]

Он выдал нечто, чему в моём словаре не было даже приблизительных соответствий. Я разобрал «ублюдка» и «папашины деньги», всё остальное было похоже на ругань человека, у которого во рту одновременно шотландский, ирландский и стакан джина. Судя по интонации, сыну хозяина Рэнсом желал долгой и мучительной смерти через очень неприятное место.

— Так что сотня, — закончил он, тяжело дыша, — это ещё смотря как считать.

— Унижать вас никто не будет, а платить будут честно. Вот мои условия. Ваш ответ?

Он допил остатки джина, поставил бутылку на стол с очень аккуратным, почти трезвым стуком и сказал:

— Давай бумаги.

Глава девятая, в которой семья Генри празднует Рождество.

В Саванну я вернулся двадцать второго декабря, под вечер, с последним прибывшим из Нью-Йорка пароходом. Город стоял в гирляндах из сосновых веток и остролиста, в окнах горели свечи, где-то пели, и воздух пах жжёным сахаром и дымом каминов. После ледяной ливерпульской сырости даже сырой ветер с реки казался ласковым. Хэтти встретила меня в дверях. Она не сказала ни слова, только оглядела с головы до ног, ткнула пальцем в мои впалые щёки и вынесла приговор одним вздохом: откармливать. Мать заплакала, сёстры повисли на шее, Лавиния украдкой проверила, не смотрю ли я по-прежнему «по-другому», и осталась довольна результатами наблюдения. Я успел выпить полчашки кофе, когда в холл вошёл посыльный в чёрной куртке.

— Мистер Джон просят мистера Генри в контору. Сегодня. Сейчас.

Хэтти пробормотала что-то нелестное о людях, которые не дают человеку нормально поесть в сочельник, но кофейник унесла молча.

В кабинет на третьем этаже я поднимался с тем чувством, какое бывает у школьника, вызванного к директору после каникул. Аналитик перебирал возможные грехи: слишком быстрый оборот в страховой, кредитная линия под хлопок Йеремии, Рэнсом с его двумястами фунтами долга, записанными на мой счёт. Тело, разумеется, уже готовилось краснеть. Дверь мне открыл Эллис и тут же исчез. Они сидели все трое. Дядя Джон в кресле у стола, прямой, как всегда, с руками, сцепленными на набалдашнике трости. Роберт, приехавший из Чарльстона, у окна, с бумагами на коленях и лицом человека, который дважды перепроверил каждую цифру и остался недоволен только тем, что придраться не к чему. И отец. Отец стоял у камина, заложив руки за спину.

И он улыбался. Я остановился на пороге. Это надо было видеть. Не то чтобы улыбка была широкой: уголки губ поднялись на четверть дюйма, складки у рта сместились, лёд в глазах подтаял на пару градусов. Но на этом лице, которое я привык видеть высеченным из гранита, такое выражение выглядело как если бы башня главного калибра линкора вдруг довольно замурлыкала. Она не стреляла, не разворачивалась и ничем не грозила, а просто стояла и была довольна, и от этого всем вокруг делалось слегка не по себе.

— Закрой дверь, Генри, — сказал дядя Джон.

Я закрыл.

— Садись.

Я сел, на самый краешек, и стал ждать. Дядя Джон помолчал, глядя на меня своими светлыми холодными глазами. Казначей шелестнул бумагами. Отец не шелохнулся.

— Роберт, продолжай — сказал дядя Джон.

— Страховая, — заговорил дядя Роберт скучным голосом, не поднимая глаз от бумаг — Впервые за три года контора закрыла квартал в прибыли, хоть в какой-то, и больше, чем всё, что контора наработала за предыдущие годы вместе взятые. Впрочем, это неудивительно, потому что за эти три года были сплошь убытки. Все убыточные полисы отсечены, резервы созданы, перестрахование с приличными конторами заключено. Комиссионные конторы сводят баланс впервые с пятьдесят пятого. Залог по хлопку закрыт на условиях, которые «Барингс» называет, цитирую, «неожиданно разумными». — Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня поверх очков.

От казначея Роберта Лафайетта это звучало как гимн. Дядя Джон кивнул. Помолчал ещё немного, и в этой паузе я отчётливо услышал, как в углу тикают часы.

— Ты сделал то, что я просил, — сказал он. — И даже больше.

Он снова замолчал. Я ждал продолжения: «но». Какого-нибудь «но» непременно должно было последовать.

— Молодец, — сказал дядя Джон.

Всё. Одно слово. Я сидел и ждал, не будет ли добавления, и только через несколько секунд понял, что добавления не будет. Что это и есть вся речь. И тут я увидел лица. Казначей Роберт, сухой и невозмутимый, медленно снял очки и принялся протирать их платком, чего за ним, судя по его же взгляду, не водилось. Отец у камина выпрямился ещё на дюйм и перевёл взгляд на меня, и в нём было что-то, чего я не видел ни в кабинете, ни в карете, ни у забора на пустыре, ни умирающим. Гордость. Сдержанная, скромная, без единого слова.

Если бы это происходило на стадионе, трибуны встали бы в полном составе, и шарфы летели бы в небо до самой темноты, а комментатор охрип бы, выкрикивая имя нападающего. Здесь же не шевельнулся никто, и от этой тишины закладывало уши сильнее, чем от рёва восьмидесяти тысяч глоток. Тело моё, конечно, не выдержало. Оно покраснело до корней волос, ладони вспотели, а горло сжалось, и на секунду мне показалось, что я расплачусь прямо в кресле дяди Джона, что было бы совершенно неуместно. Аналитик в моей голове невозмутимо отметил: «Личность и тело сливаются. Реакция на одобрение отца принадлежит нам обоим».

— Спасибо, сэр, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно.