Я вышел в холодный мартовский вечер, чувствуя странную смесь удовлетворения и лёгкой досады — сделка была заключена, дело сдвинулось с мёртвой точки, но что-то в семье пока что осталось за той дверью, которую мне не полагалось открывать до конца.

Глава двадцать вторая. Двенадцатое апреля.

Я проснулся двенадцатого апреля с тем особенным, дурацким ощущением узнавания, которое накатывало на меня редко, но всегда невпопад, — и не сразу понял, откуда оно взялось, пока не сосчитал в уме годы. Сто лет. Ровно сто лет спустя, день в день, с этого самого утра, человек впервые поднимется в космос, облетит планету за девяносто минут и вернётся на землю героем планеты. День космонавтики — так это будут называть, ещё не родившиеся миллионы людей, которых пока не существует даже в проекте.

А здесь, сейчас, в это самое утро, речь шла не о покорении космоса, а о форте посреди чарльстонской гавани, и я лежал в постели, разрываясь между абсурдной, неуместной улыбкой и тяжестью в груди, которая с каждым днём становилась привычнее.

Внизу, впрочем, никакой торжественности не наблюдалось — только обычная утренняя суматоха, будто у нас сегодня был самый обыкновенный день, а не тот, что я держал в памяти, как держат тлеющий уголёк, стараясь не обжечься раньше времени.

Нас пригласили в гости — какой-то вечер у знакомых семьи, — и Корделия с самого завтрака порхала по дому в состоянии, близком к лихорадочному. По слухам, доходившим через сложную цепочку служанок и подруг, там должен был быть молодой артиллерист из родни Пикенсов, о котором она с прошлой осени не забывала упомянуть при каждом удобном случае.

— Ты хоть дышать не забывай, — поддела её за завтраком Октавия с тем ехидством, на которое способны только младшие сёстры. — А то упадёшь в обморок раньше, чем он успеет спросить, как тебя зовут.

— Замолчи! — вспыхнула Корделия и всплеснула руками так яростно, что чуть не опрокинула чашку.

Лавиния, до этого молча ковырявшая вилкой в тарелке и, казалось, вовсе не слушавшая перепалку старших сестёр, вдруг подняла голову и произнесла — тихо, без всякого ехидства, ровным, наблюдательным тоном, каким она обычно замечала то, чего не видели остальные:

— А он на неё тоже смотрит по-другому.

Корделия покраснела мгновенно, до корней волос.

— Лавиния!

— Что? — младшая пожала плечами, ничуть не смутившись, и вернулась к своей тарелке с видом человека, констатировавшего простой, неоспоримый факт погоды за окном. — Я просто сказала, как есть.

— Хватит, вы, трое, — оборвала их мать, не поднимая глаз от своего чая, но тоном, не допускавшим возражений. — Никто ни с кем, ни о чём не договаривался, и до помолвки, юная леди, — она наконец посмотрела на Корделию поверх чашки, — ещё как до Луны пешком. Так что не виляй хвостом слишком явно сегодня вечером, будь добра. Это пока детские игры, не более того, и веди себя соответственно — со сдержанностью, а не с щенячьим восторгом.

Корделия притихла, надувшись, но спорить не рискнула. Хэтти, однако, придерживалась на этот счёт совсем иного мнения, и всё утро сборов прошёл под её негромкое, безостановочное бормотание, пока она затягивала на Корделии корсет с той тщательностью, с какой иная женщина готовится к собственной свадьбе.

— Ты дыши неглубоко, деточка, вот так, животом не дыши, — приговаривала она, дёргая шнуровку. — И глазами не сверкай, как коза на ярмарке, ты юная леди, а не торговка рыбой. Пусть он первый заговорит, ты только слушай да улыбайся, будто он самый умный человек на свете, жентмены это любят пуще всего. И упаси тебя господь сказать что-нибудь умное вслух — жентмены хотят думать, что они одни тут умные, запомни это на всю жизнь.

— Хэтти! — попыталась возмутиться Корделия, но без особого пыла, привычная уже к этим наставлениям.

— А то я не знаю, что говорю, — фыркнула та, поправляя последнюю ленту в её причёске с видом полководца, отправляющего армию в решающую битву. — Твоя матушка небось тоже не сама к алтарю дошла, ей тоже помогли добрые люди советом, что говорить, а о чём молчать.

Вечер начинался так, как начинаются сотни подобных вечеров, — свечи сияли, хрусталь тоже сиял, разбрасывая вокруг огоньки свечей, вокруг лился лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор о погоде, о новом фасоне рукавов, о том, что кузина Хелен в этом сезоне выйдет замуж раньше остальных. Корделия сидела через два места от молодого Пикенса, слишком прямо, слишком старательно не глядя в его сторону, и я видел, с каким трудом ей даётся материнский наказ не вилять хвостом.

За супом разговор коснулся политики — вскользь, вежливо, как касаются неприятной, но неизбежной темы за приличным столом, — кто-то заметил, что форт Самтер уже давно на голодном пайке, кто-то со смехом предположил, что янки скорее уморят собственный гарнизон голодом от нерешительности, чем решатся на что-то серьёзное.

Именно в этот момент, посреди звона приборов и вежливого смеха, входная дверь распахнулась без стука, и в столовую, задыхаясь, с растрёпанными волосами и грязными от бега ботинками, ворвался мальчишка-почтальон.

— Война! — выкрикнул он, не дожидаясь позволения войти, не кланяясь, не извиняясь за вторжение в приличный дом посреди ужина. — Наши стреляют по форту! Борегар открыл огонь сегодня утром! Война, господа, война началась!

Мгновение за столом царила абсолютная тишина — звенящая, напряжённая, что наступает за секунду до того, как всё взрывается.

А потом взорвалось.

Молодой Пикенс вскочил первым, опрокинув бокал, и лицо его сияло такой неподдельной, мальчишеской радостью, что мне на миг стало физически дурно от контраста между этим восторгом и тем, что я знал о цене подобных известий. За ним вскочили ещё двое, ещё, кто-то уже требовал шампанского, кто-то кричал «за Юг!», кто-то — «за Борегара!», и уже через минуту вся столовая гудела, как растревоженный улей, полная звона бокалов, восторженных выкриков и хлопков по спинам. Кто-то затянул «Dixie's Land».

— Наконец-то! — воскликнул хозяин дома, поднимая бокал так решительно, что вино выплеснулось на скатерть, и никто, кажется, этого даже не заметил. — Наконец-то эти янки получат то, что заслужили! Месяц, самое большее два, и всё будет кончено!

Дамы обмахивались веерами чуть быстрее обычного, но и в их лицах читалось не столько тревога, сколько волнение — то лихорадочное, почти праздничное волнение, с каким встречают не катастрофу, а долгожданное, будоражащее кровь приключение. Корделия смотрела на своего артиллериста широко раскрытыми глазами, в которых восторг мешался с чем-то похожим на гордость, будто именно он лично сейчас открывал огонь по форту.

Я сидел неподвижно среди этого ликования, стиснув под столом кулак так, что ногти впились в ладонь, и думал о том, что ни один из этих сияющих, раскрасневшихся от вина и восторга молодых людей вокруг меня не доживёт до того «месяца, самое большее двух», о котором так уверенно говорил хозяин дома — не доживёт до конца этой войны прежним человеком, если доживёт вообще.

Не прошло и пяти минут, как вокруг меня образовалась плотная стена сюртуков — те молодые джентльмены, что секунду назад требовали шампанского за скорую победу Юга, теперь с не меньшим энтузиазмом требовали моего внимания.

— Генри! Генри, дружище! — первым протиснулся ко мне какой-то капитан соседней роты, чьё имя я помнил весьма приблизительно, зато отлично помнил, что на прошлых манёврах его люди стреляли из ружей времён, кажется, войны за независимость. — Слышал про твои винтовки. Говорят, чудо, а не оружие! Кому они достанутся, а? Мы же с тобой всегда были друзьями, ты меня знаешь с колыбели почти!

— Да брось, ты его от силы третий раз в жизни видишь, — вставил кто-то сзади, но капитан не смутился ни на секунду.

— Моя рота отчаянно нуждается, Генри, ты не представляешь. У нас такое старьё — мушкеты, которые, кажется, ещё под Новым Орлеаном стреляли, и то не факт, что стреляли метко. Мы даже одного янки убить не успеем, пока перезарядимся, а твои, говорят, всех перещёлкают, прежде чем мы хоть выстрелим!