Он думал недолго — секунд десять, не больше, — а потом протянул руку через стол.

— По рукам, мистер Лафайетт, — сказал он. — Результат будет. Какой именно — не обещаю, но что-то будет, это я вам гарантирую твёрдо.

Я пожал протянутую ладонь — сухую, крепкую, в старых въевшихся пятнах, которые, кажется, не отмывались уже никаким мылом на свете.

Глава двенадцатая. Оружейник.

Море после шторма выглядело так, будто извинялось. Серое, тяжёлое, уже без той злобы, с какой оно швыряло «Персию» из стороны в сторону трое суток подряд — теперь оно лишь мерно вздыхало длинными пологими волнами, и палуба под ногами двигалась с почти убаюкивающей размеренностью, к которой я, к собственному изумлению, за вторую поездку успел привыкнуть настолько, что желудок мой вёл себя почти прилично. Небо было зимнего белёсого цвета, какой бывает только над Северной Атлантикой в феврале — ни солнца, ни туч в отдельности, просто равномерная мутная пелена от горизонта до горизонта, и чайки, которых не должно было быть так далеко от берега, но которые почему-то были.

Я сидел в капитанской каюте — привилегия, которую капитан Эйвери, седой, немногословный человек с обветренным лицом, предоставлял мне без особых церемоний, кажется, просто потому, что я не задавал глупых вопросов и уже не боялся качки после первой же встречи с ней. Перед нами стояли две чашки крепкого, слишком крепкого для моего вкуса чая, и мы молчали — не тем неловким молчанием чужих людей, а тем спокойным, почти дружеским молчанием, каким молчат двое, которым не нужно заполнять паузу словами, чтобы чувствовать себя удобно.

Я смотрел на серую воду за иллюминатором и думал о Спенсере. Вернее, я думал о том, каким идиотом я был двумя неделями раньше, когда эта мысль впервые пришла мне в голову там, в Саванне, за столом моего нового кабинета, среди цветных квадратиков на пробковой доске.

Некий Кристофер Спенсер, механик из Коннектикута, о котором я знал ровно одно: где-то в ближайшие месяцы этого года он получит патент на магазинную винтовку — с трубчатым магазином в прикладе, что позволяет стрелять раз за разом, не тратя времени на перезарядку после каждого выстрела. В моей прежней жизни эта винтовка сыграет заметную роль в войне, которая вот-вот начнётся здесь, и сыграет она её на стороне Севера. Идея, пришедшая мне тогда в голову, была простой, соблазнительной и почти детской по своей прямолинейности: убрать человека, забрать бумаги, получить готовое решение на блюдечке, не тратя годы на разработку своими силами, и заодно лишить будущего противника преимущества, которое он ещё даже не успел толком получить. Я помню, как эта мысль показалась мне даже элегантной — холодной, расчётливой, в духе отцов-основателей рода.

Я потратил на эту идею почти сутки. Не потому, что колебался морально — если быть до конца честным перед самим собой, а честность перед собой единственная роскошь, которую я мог себе позволить в три часа ночи с листом бумаги и огрызком карандаша, — а потому что я аналитик, и аналитик обязан просчитать операцию, прежде чем её одобрить. Расстояние от Саванны до Коннектикута. Отсутствие трансатлантического телеграфа. Три месяца знакомства с ливерпульскими комиссионерами — недостаточный срок, чтобы доверить человеку организацию заказного убийства, каким бы честным он ни казался в вопросах бухгалтерии. Скорость почты. Надёжность посредников, которых у меня попросту не было в Новой Англии. И, наконец, самое неприятное открытие: даже если бы всё сложилось, даже если бы я нашёл способ, то я могу банально не успеть, патент Спенсера будет подан — то есть идея в любом случае станет публичным достоянием, и вся затея свелась бы не к краже технологии, а к банальному, бессмысленному убийству человека, который лично мне ничем не угрожал.

К утру я сжёг листок с расчётами и почувствовал что-то похожее на облегчение — не от того, что не пришлось убивать, хотя, наверное, и это тоже, но в первую очередь от того, что цифры не сошлись. Плохая операция. Высокий риск, минимальная выгода, слишком много переменных, слишком мало контроля. Мой прежний начальник как-то сказал мне, что лучший способ не наделать глупостей — это уважать собственные расчёты больше, чем собственные порывы. Тогда я счёл это банальностью. Теперь я вписал бы эту фразу над своим столом золотыми буквами, если бы был человеком, склонным к подобным жестам.

Куда разумнее оказалось другое решение, до которого я додумался уже на следующий вечер, куда более спокойным умом: не воровать чужое, а построить своё, быстрее и лучше, чем это когда-либо удавалось Югу в той истории, которую я смутно помнил. Патент публичен — значит, сама идея трубчатого магазина, подающего патроны под пружиной, не секрет ни для кого. Секрет — в производстве. В станках. В меди, которую у настоящего Юга взять было неоткуда, а у меня, с моими кораблями и Ливерпулем, вполне может найтись. В рабочих руках, которые нужно не изобрести, а обучить заранее, пока ещё есть время. В том, чтобы вся эта дорогостоящая, медленная, требующая терпения машина уже стояла и работала к тому моменту, когда она понадобится по-настоящему — а не собиралась в панике, как это будет делать весь остальной Юг, когда грянет война и станет слишком поздно заказывать что-либо в Англии.

Я отхлебнул чай, слишком крепкий, слишком горький, и подумал, что план, родившийся из трезвого расчёта, всегда красивее плана, родившегося из азарта. Азарт хочет мгновенного, эффектного решения. Расчёт довольствуется медленным, надёжным. Поспешай медленно.

— О чём задумались, мистер Лафайетт? — спросил капитан Эйвери, не отрывая взгляда от моря.

Я молчал, почти не услышав его вопроса за шумом волн и машины. Впрочем, тишина продлилась недолго — капитан Эйвери, судя по всему, счёл, что пассажир первого класса, второй раз пересекающий океан в его компании, заслуживает немного разговора.

— Слышал, «Персия» тоже скоро уступит место новым судам, — сказал капитан. — Не по корпусу — тут её ещё лет десять никто не переплюнет, — а по машине. В Глазго уже строят суда с винтом вместо колёс. Дешевле в постройке, меньше уязвимы для волны и вражеского огня — колесо на войне снесут одним удачным попаданием, а винт под водой попробуй достань.

— Винт вместо колёс? — переспросил я с интересом, вполне искренним, хотя и по другой причине, чем он мог бы предположить. — Это ведь медленнее разгоняет судно, разве нет?

— Медленнее, зато экономичнее и надёжнее, — сказал капитан. — Хотя старики в компании до сих пор плюются при одном упоминании — говорят, колесо хоть видно, что работает, а винт под кормой — тёмный лес, знать не знаешь, что там творится, пока не сломается. Я в это не верю. Но я вообще мало во что верю, пока сам не увижу.

Он снова замолчал, глядя на серую воду, и я счёл за лучшее не продолжать разговор — не потому что тема была мне неинтересна, а потому что мысли мои, как ни старался я сфокусировать их на чайках и железных корпусах, неумолимо возвращались к куда более прозаичным материям: к станкам, к меди, к людям, которых предстояло обучить прежде, чем кто-либо в этом мире успеет заподозрить, зачем.

* * *

В Лондон я заехал на два дня, прежде чем отправиться в Бирмингем — визит, о котором предупредил заранее, и в котором встретил меня не сам Роберт, разумеется, а его человек, неким мистером Финчли, худым, аккуратным господином, который держал бумаги словно они были фамильным фарфором. Чужим фамильным фарфором.

— Мистер Лафайетт, — сказал он, усаживаясь напротив меня в конторе на Ломбард-стрит и раскладывая передо мной несколько документов с той методичностью, что заставила меня почти проникнуться к нему симпатией. — Мистер Роберт поручил мне обсудить с вами вопрос кредитной линии для расширения производства на заводе.

— И на что я могу рассчитывать? — спросил я без предисловий, потому что предисловия в конторах такого рода обычно означают, что новости не самые приятные.