— В пределах тридцати тысяч фунтов, — сказал он, и я мысленно перевёл цифру — сумма была даже щедрее, чем я рассчитывал, но за ней, я чувствовал, шло продолжение.

— Но? — подсказал я.

Финчли позволил себе тень улыбки, чуть виноватой.

— Но все платежи будут производиться напрямую поставщикам — станкостроительным фирмам, транспортным конторам, страховщикам груза, — минуя ваш личный счёт. Прошу понять меня правильно, мистер Лафайетт, это не вопрос недоверия лично к вам. — Он сделал паузу, подбирая слова точнее. — Это распоряжение мистера Роберта, применяемое, насколько мне известно, ко всем крупным платежам в семье, без исключений. Ни для кого.

Я на мгновение задумался, не оскорбиться ли мне для порядка — молодому человеку моего положения, наверное, полагалось бы слегка нахмуриться при виде такой предосторожности, — но по трезвом размышлении решил, что оскорбляться тут решительно не на что. Человек, который выстроил систему контроля настолько прочную, что не делает исключений даже для родного племянника, оправдавшего каждый доверенный ему цент, — такой человек заслуживал не обиды, а уважения. Я сам, будь у меня в подчинении казначей, желал бы иметь именно такого.

— Разумно, — сказал я. — Передайте дяде Роберту, что я нахожу это разумным.

Финчли, кажется, слегка удивился — видимо, ожидал большего сопротивления, — но быстро вернулся к своим бумагам с прежней деловитой методичностью.

— В таком случае, мистер Лафайетт, назовите мне поставщиков, и мы начнём готовить документы.

Следующие три недели слились в череду заводских дворов, кирпичных корпусов под низким английским небом и разговоров с людьми, для которых металл был не ремеслом, а религией. Бирмингем встретил нас гарью, лязгом и промышленной застройкой, какой я не видел даже в Ливерпуле — казалось, весь город целиком представлял собой одну непрерывную фабрику, где каждая улица вела к очередной кузнице, литейной или мастерской. Хейл ходил по цехам с лицом человека, вернувшегося на родину после долгого изгнания, и то и дело останавливался у какого-нибудь станка с выражением, близким к обожанию.

Мы обошли с полдюжины предприятий. У Вестли Робертса смотрели прецизионные сверлильные и расточные станки для стволов — их фирма ставила оборудование для собственного производства, но соглашалась поставлять и на сторону за хорошую цену и с должной осторожностью в формулировках заказа. У других мастерских, помельче, договаривались о штамповочных прессах для гильз — эта часть оказалась едва ли не сложнее самих винтовочных станков, потому что точная штамповка тонкостенной латунной гильзы требовала оборудования, которое в Британии производили от силы три или четыре фирмы, и все они прекрасно знали цену собственной редкости.

Я считал. Мощность каждого станка, время на его сборку и упаковку, сроки доставки через Атлантику с учётом сезонных штормов, время на монтаж и наладку на месте, время на обучение рабочих обращению с новым оборудованием — всё это выстраивалось в моей голове в цветные квадратики, которые я так полюбил, только теперь без реальной доски под рукой, я держал её целиком в уме.

— К апрелю следующего года станки должны стоять в цехах и работать, — сказал я Хейлу однажды вечером, когда мы сидели в гостиничном номере над списком заказов, разложенным на столе между нами. — К маю — первая полная партия готовой продукции.

Дату исполнения заказов — апрель шестьдесят первого — я называл инженерам на самих заводах каждый раз, всякий - одинаково твёрдо: станки должны стоять в цехах и работать к этому сроку, без отговорок на обычные задержки поставок. Хейл при этом присутствовал молча, стоя чуть в стороне, но я видел, как при третьем или четвёртом повторении этой фразы что-то мелькнуло в его лице — быстрая, почти неуловимая перемена во взгляде, с каким он смотрел на список заказываемого оборудования. Не удивление. Скорее узнавание.

Он ничего не сказал ни тогда, ни позже, когда мы обсуждали характеристики новых станков за ужином — только один раз, разглядывая чертёж прецизионного расточного узла для подающего механизма, провёл пальцем по линии допуска и хмыкнул себе под нос, чуть заметно, будто отмечая что-то для собственной памяти, а не для разговора.

Настоящий вопрос настиг меня иначе — не за столом переговоров, а вечером, в коридоре гостиницы, куда я вышел из своего номера за забытой в конторе папкой. Голоса доносились из-за приоткрытой двери соседнего номера, где расположились двое молодых инженеров с одного из бирмингемских заводов, обсуждавших, судя по всему, наш сегодняшний заказ за стаканом чего-то крепкого.

— ...интересно, зачем американцу такие сверхточные станки под простые энфилды, — говорил один голос, приглушённый, но вполне разборчивый через тонкую английскую дверь. — Допуски, как для часового механизма, а не для армейского ружья.

— Может, у них там мода такая пошла, — ответил второй, без особого интереса, судя по звуку — скорее по инерции разговора, чем из любопытства. — колонистам скучно, вот и играются в точную механику.

Я остановился в коридоре ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы услышать это, и двинулся дальше за своей папкой с тем же ровным шагом, каким шёл до этого — но мысленно сделал заметку: даже случайные, невнимательные наблюдатели способны заметить несоответствие между заявленной целью заказа и его реальными характеристиками. Хейл, разумеется, заметил куда раньше и куда точнее — просто, в отличие от бирмингемских клерков, не счёл нужным задавать вопросы вслух.

Две недели назад, ещё дома, я объявил об этом плане за семейным обедом, за десертом, когда разговор как раз затих настолько, чтобы меня услышали, но не настолько, чтобы это выглядело торжественным объявлением.

— Я собираюсь наладить регулярную торговую линию, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, будто размышлял вслух. — Из Англии и Франции — сюда, в Саванну, и дальше, в Новый Орлеан, возможно, в Мобил. Сталь для станков — своего производства у нас на Юге почти нет, а хорошую английскую или шведскую сталь ищут все, у кого есть хоть какое-то дело с металлом. Химические реактивы — для аптек, для промышленности, для чего угодно, что требует точной химии, а не гадания на глазок. И хинин с прочими медицинскими препаратами — того, что сейчас привозят от случая к случаю, через десятые руки, по завышенным ценам, потому что никто не наладил это как следует.

Ничего революционного на слух — обычная торговая линия для человека, у которого уже есть завод и аптека, требующие именно этого сырья. Ровно настолько скучно, чтобы никто не стал вникать глубже, и ровно настолько логично, чтобы никто не усомнился в целесообразности. Братья отреагировали ровно так, как я и ожидал. Александр хмыкнул, не отрываясь от тарелки, с тем выражением, каким смотрят на очередное чудачество младшего родственника, у которого, видимо, руки чешутся заниматься чем угодно, лишь бы не сидеть спокойно. Натаниэль слегка скривился — не враждебно, скорее с профессиональным скепсисом банкира, для которого маленькие партии дорогого товара звучали недостаточно масштабно, чтобы тратить на них разговор. Бенедикт, как обычно, промолчал так выразительно, что и говорить было незачем.

Йеремия молчал дольше остальных, крутя в пальцах бокал, а потом, когда общий разговор за столом сместился на что-то другое, наклонился ко мне и произнёс вполголоса, так, чтобы услышал только я:

— Моя кредитная линия для тебя только что увеличилась, Генри.

— Прости?

— Хинин, сталь, реактивы, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то в сторону, будто мы обсуждали погоду. — Я бы поучаствовал вот в этом точно. Не в станках для твоего завода, я там ничего не понимаю, а вот в этом.

Я почувствовал знакомый холодок расчёта — не подозрительность, скорее уважение к человеку, который так быстро разглядел суть за скромной формулировкой.

— Присылай своего стряпчего на завод, обсудим детали, — сказал я так же тихо. — Но пока что предупреждаю — толком ничего ещё нет. Я только собираюсь в Ливерпуль, разбираться с тонкостями поставок, ценами, объёмами. Может статься, что вся затея не стоит тех денег, что в неё придётся вложить.