Он замер. Лицо его на секунду стало совсем беспомощным, каким бывает лицо гордого человека, которого спросили о том, о чём спрашивать не принято.

— Это, — начал он и кашлянул, — зависит от того, что называть нуждой, герр Лафайетт. Я не голодаю. Я, скажем так... Практики почти нет. Местные доктора очень уважают мой диплом. Они разглядывают его, кивают, говорят «превосходно», и на этом всё. Пациентов не присылают, на консилиумы не зовут. — Он усмехнулся с горечью. — Меня никто не знает, а в этом городе неизвестный человек хуже человека с дурной репутацией. О дурной хотя бы можно поговорить.

— Значит, да, — сказал я.

— Значит, да, — признал он, глядя в мостовую.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, и мы вошли в полумрак, пахнущий камфорой и мятой.

— Тогда слушайте. Эта аптека досталась мне вместе с долгами. За перегородкой лаборатория: кубы, колбы, печь, всё старое, но целое. Никто в семье не знает, что с ней делать, и никто не спросит, что делаете вы. Я предлагаю вам её. Полностью. Заведовать лабораторией, готовить составы, консультировать покупателей. И принимать больных здесь же, в задней комнате, под вывеской «Аптека Лафайетт, при участии доктора Э. Шульца, выпускника Лейпцигского университета». Жалованье небольшое, потому что денег у меня немного, и я предпочитаю говорить об этом честно. Реактивы и приборы за счёт заведения, в разумных пределах. Прибыль пополам, если она когда-нибудь появится.

Шульц медленно поднял глаза.

— И наша фамилия, — сказал я, — на вывеске рядом с вашей. В Саванне это откроет вам больше дверей, чем любой диплом. Доктору Рейнольдсу я вас представлю сам.

Он молчал. Прошёл вдоль прилавка, провёл пальцем по пыльной банке, заглянул за перегородку, где тускло блеснуло стекло перегонного куба. Я видел, как что-то меняется в его спине, как выпрямляются плечи человека, которому вдруг вернули то, что он считал потерянным навсегда.

— Вы понимаете, — сказал он тихо, не оборачиваясь, — что предлагаете это человеку, о котором знаете только то, что он сам вам рассказал?

— Я смею надеяться, что понимаю в людях, доктор Шульц.

Он обернулся. В тёмных глазах было всё сразу: недоверие, благодарность и любопытство, острое и голодное, как у человека, увидевшего наконец достойную задачу.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен, герр Лафайетт. Но у меня одно условие.

— Слушаю.

— Можно ли мне жить прямо здесь? — Он неловко кашлянул и обвёл рукой полутёмный зал. — Саванна, как выяснилось, город дорогой. За комнату с окном и без клопов у вас просят столько, сколько в Лейпциге стоит целая квартира с прислугой. А тут, я видел, над лабораторией есть мансарда.

Я посмотрел на пыльную лестницу за перегородкой и на человека, который всерьёз просил у меня чердак, как милости.

— Не может быть и речи, доктор, - отрезал я. - Лафайетты не настолько бедны, чтобы их компаньон ночевал на чердаке над колбами. Я распоряжусь насчёт достойной квартиры, здесь неподалёку. Со светлыми окнами и без клопов.

Шульц открыл рот, закрыл и, кажется, впервые за день не нашёл, что возразить. Потом смущённо кашлянул, поправил очки, которых на нём не было, и сказал:

— Вы слишком щедры, герр Лафайетт.

Я лишь качнул головой, будто речь шла о сущем пустяке, придержал перед ним дверь и шагнул в пыльный полумрак аптеки.

Глава шестая. Планы матримониальные и их крушение.

Первое, что я увидел, свернув на нашу улицу, была карета. Она была чёрная, лакированная, с гербом на дверце и кучером, сидевшим на козлах с видом человека, приставленного охранять государственную тайну. Он не курил и не переругивался с соседскими кучерами, как это принято. Даже лошади стояли неподвижно, как на гравюре. Я знал эту карету, хотя видел её один раз в жизни, и тело узнало её раньше меня: лопатки чуть свело, плечи сами собой подтянулись, а в затылке возникло то знакомое ощущение, будто на тебя смотрит неодобрительный портрет.

Тётя Мэй. Потом я увидел сестёр. Они стояли на тротуаре перед крыльцом, все три, в шалях и капорах, плотно прижавшись друг к другу, как пингвины на льдине, и с выражением лиц, которое я бы назвал «мы просто прогуливаемся». Ноябрь в Саванне мягок по моим меркам, но не по меркам южанок в тонких платьях: небо затянуло серой хмарью, с реки тянуло сырым ветром, и Октавия уже заметно синела. Корделия держала спину так прямо, что, казалось, вот-вот переломится. Лавиния молча терла ладони.

Из дверей выглянула Хэтти. Ключи на её поясе звякнули негромко, но с такой укоризной, что услышала бы и кухня.

— Барышни! Барышни, да вы что, с ума сошли? Простудитесь! Идите в дом, я вам горячего молока...

— Мы гуляем, Хэтти, — сказала Корделия, не поворачивая головы и почти не разжимая губ.

— Да какая же это прогулка, в ноябре, у собственного крыльца!

— Очень бодрящая, — сказала Октавия и чихнула.

— Идите в дом!

— Ни за что, — прошептала Октавия, и голос у неё дрогнул совершенно искренне. — Хэтти, миленькая, там тётя Мэй. Я лучше проваляюсь с лихорадкой целую неделю. Скажи маме, я у Джонсонов. Скажи, что мы все у Джонсонов.

Хэтти всплеснула руками, набрала воздуха для новой тирады и увидела меня.

— Мистер Генри! — воскликнула она с тем облегчением, с каким тонущие видят берег. — Хоть они им скажите! Стоят на холоде, как сироты, а там...

— Знаю, — сказал я, подходя. — Тётя Мэй

Сёстры обернулись все разом. В трёх парах глаз мелькнуло нечто вроде надежды, тут же сменившееся жалостью.

— Генри, — прошептала Лавиния, — не ходи. Она про тебя спрашивала.

— Про меня?

— Она сказала, — вступила Корделия трагическим шёпотом, — что ты слишком много времени проводишь среди склянок и слишком мало среди людей, и что пора это исправить. Она привезла список.

— Какой список?

Сёстры переглянулись.

Большой. С фамилиями, — сказала Октавия. — И с приданым.

Я посмотрел на карету, на окна гостиной, за которыми, как мне показалось, шевельнулась бледная тень, и почувствовал, как медленно, с тихим скрипом, опускается решётка.

— Понятно, — сказал я. — Хэтти, распорядись насчёт кареты. Пусть девочки едут к Джонсонам, с визитом. Прогулка на свежем воздухе, только в карете.

— Так Джонсонов нет в городе, мистер Генри, — сказала Хэтти. — Они все умотали в Атланту ещё на прошлой неделе.

— Тогда к кому-нибудь ещё, это детали.

Хэтти закатила глаза так выразительно, что стало ясно: детали она берёт на себя, как берёт на себя всё в этом доме, и к кому именно поедут три барышни, определит через пять минут, не хуже военного штаба.

Я поднялся по ступеням, поправил галстук, глубоко вдохнул и, как перед прыжком в холодную воду, толкнул дверь.

В гостиной, как ни странно, было тихо. Тётя Мэй и мать сидели друг против друга у камина, с чашками, на столике между ними лежали серебряные щипчики и блюдо с печеньем. Ни списка, ни бумаг, ни намёка на них. Только две безупречные позы, две безупречные улыбки и натянутая пауза – словно их прервали на полуслове. Впрочем, так оно и было. Уголок кружевной салфетки на кресле Мэй лежал чуть неровно, и я понял, что под ним.

— Генри, — сказала Мэй, не поднимая глаз от чашки. — Какая удача. Мы с твоей матерью как раз говорили, что ты совсем нас забыл. Проходи, сядь.

Я сел. Агата налила мне чаю, тонкой струёй и не глядя, и посмотрела на меня поверх фарфора так, что я понял: сейчас против ударной авианосной группы я один, и подмоги не будет.

— Ты бледен, — заметила Мэй. — Дела?

— Дела, тётя.

— Аптека и прочее, да. — Она произнесла это слово с той интонацией, с какой другие произносят «канава». — Что ж. Каждый мужчина должен чем-то заниматься. Но мужчина, занимающийся только делами, рискует остаться при одних только делах. Твой дядя Джон считает, что тебе пора чаще бывать в обществе.

— Дядя Джон очень внимателен.