А потом сработало то, чего я вовсе не планировал. Фамилия Лафайетт открывала в этом городе двери, которые сам Шульц никогда бы даже не нашёл, а диплом Лейпцигского университета, вывешенный в рамке над прилавком, делал остальное: южане уважали бумагу с иностранными печатями примерно так же, как уважали хорошее вино, даже не до конца понимая, за что именно платят, но твёрдо зная, что за это стоит платить. К этому прибавилась ещё одна сила, куда более разрушительная для скромности заведения, чем любая реклама: мама и тётя Мэй.

Обе дамы взялись за дело с изяществом и обходительностью стенобитных таранов, экипированных в сатин и шёлк. Агата, между визитами и чаепитиями, вворачивала в разговор, как бы между прочим, что доктор Шульц спас руку бедному мальчику майора Мэннингса, после того случая с беглыми неграми, что у него удивительно лёгкая рука с эфиром, что дамы после его снадобий чувствуют себя значительно лучше. Мэй, со своей стороны, делала то же самое куда суше и от этого ещё убедительнее: одно её ледяное «я нахожу его вполне сносным специалистом», сказанное однажды на людях, стоило дюжины восторженных од. К весне в приёмной у Шульца, пристроенной к бывшей задней комнате аптеки, выстраивалась очередь из кучеров, ожидающих хозяек, а сама аптека, ещё год назад торговавшая одной склянкой камфорного масла в день, начала приносить прибыль, о которой Бушар, должно быть, и не мечтал.

Я смотрел на растущие цифры в его отчётах и размышлял, что человек, который на родине ради денег связался с уголовным делом, стоившим ему всего, вряд ли сделал из этого какие-то фундаментальные выводы. Скорее просто стал осторожнее, а осторожность и порядочность, как я успел заметить и в своей прежней жизни, вещи разные, и путают их очень часто, чаще, чем хотелось бы. А ещё я думал, что если он вдруг снова оступится, от этой грязи здесь, на Юге, моё имя не отмоет даже тётя Мэй.

Глава десятая, в которой Генри дарят завод.

Рождественский стол накрыли на двадцать пять персон – это не было роскошью, а исключительно строгой необходимостью. Дядя Джон любил, чтобы семья собиралась целиком раз в год: посмотреть, кто поправился, кто похудел, кто перестал появляться, и сделать выводы. Пока я ехал в карете, мать успела оглядеть меня трижды, поправить галстук дважды и шепнуть, чтобы я ел и молчал, а не наоборот. За столом должны были собраться все, кого можно было назвать Лафайеттами хотя бы с натяжкой: техасские кузены, прискакавшие на своих полудиких мустангах через половину континента ради гусиной ножки и родственного одобрения, две каролинские тётушки, которые не разговаривали друг с другом с прошлого Рождества по причине, забытой уже всеми, кроме них самих, и вдова какого-то дальнего дяди, чьё место в генеалогическом древе никто толком не мог объяснить, но которую всё равно сажали ближе к центру стола, потому что так было принято. Ещё более дальних родичей, из тех, что появляются на горизонте раз в поколение с письмом и вежливой просьбой о займе, в этом году, как и во все прочие, не позвали: у дяди Джона было твёрдое, никогда не озвученное вслух правило — за один стол с ним садится тот, кто носит фамилию не как украшение, а как орден, то есть соответствует ей и достоин её. А попрошаек он на дух не переносил.

Зал в доме дяди Джона был размером с небольшую церковь. Свечи в трёх люстрах, остролист вдоль каминной полки, серебро, от блеска которого слезились глаза. Слуги двигались вдоль стен как тени, чужие, незнакомые, вышколенные до полной незаметности: не чета Хэтти, которая всегда умудрялась присутствовать в комнате, даже когда выходила из неё. За столом я оказался слева от дяди Джона, на месте, которого раньше не занимал, и это заметили все. Мэй, сидевшая напротив, прошлась по мне взглядом, как таможенник по подозрительному чемодану, и обнаружила, что я поправился, подстрижен и одет безупречно. Она была заметно разочарована.

Детей на взрослый стол не сажали, чтобы не смущать десерт визгом и пролитым соусом, поэтому их поместили в детскую гостиную за соседней дверью, и оттуда время от времени долетал приглушённый шум: смех, стук ложек, чей-то возмущённый рёв, быстро утихший под рукой няньки. У Александра их было уже пятеро, мал мала меньше, и следом за отцом переняли его же спокойную, хозяйскую манеру держаться, даже за игрой. У Натаниэля было трое, а его жена в свет в этот сезон не выходила вовсе: она была на сносях четвёртым, и это обстоятельство обсудили ровно один раз, вполголоса и со сдержанной гордостью, как виды на урожай. У Бенедикта было двое, а жена Льюиса, о существовании которой я до сегодняшнего дня почти забыл, тоже сидела за столом очень осторожно и по той же самой причине, которую все понимали, но никто не озвучивал.

Мэй за ужином то и дело морщилась на доносившийся из-за стены шум и вполголоса, но так, чтобы услышали все имевшиеся в наличии невестки, замечала, что в её время детей приучали к тишине раньше, что нянькам в их домах определённо переплачивают, и что «этот грохот, право, невыносим для пищеварения». Невестки кивали с одинаковым выражением лиц, отработанным, судя по всему, годами: покорным и совершенно непроницаемым.

Первую половину ужина говорили о погоде, церкви и чьей-то помолвке. Гусь, окорок, устрицы, пудинг с изюмом, который зажгли и внесли в темноте, вызвав восторженный визг Октавии и суровое «Барышни!» матери. Отец ел молча, но время от времени поглядывал на меня, и уголок его рта изображал то, что в этой семье считалось удовольствием. А потом дядя Джон отложил вилку.

За столом всё стихло не сразу, а волной, от его конца к дальнему.

— Уильям, — сказал дядя Джон, не повышая голоса, — оружейный завод.

Отец кивнул.

— Три месяца назад я сказал, что отдавать его рано. Мальчик едва ходил. — Он повернул голову ко мне, и светлые холодные глаза остановились на моём лице. — Теперь он встал на ноги.

Фраза прозвучала со вторым слоем смысла, и все за столом эту двусмысленность поняли.

— Завод переходит к Генри с первого января. Со всем, что там есть: контрактами с правительством штата, людьми, станками и убытками.

Роберт церемонно наклонил голову, как человек, подтверждающий, что бумаги действительно есть и в них действительно всё правильно.

— Условия те же, что по остальным активам, — добавил он сухо. — Лимиты, согласования, ежемесячный отчёт. Завод приносит убытки уже четвёртый год. Если через год он останется в убытке, вопрос будет рассмотрен заново.

— Благодарю, сэр, — сказал я. — Я оправдаю ваши ожидания.

— Не мои. Семьи, — ответил дядя Джон, и вернулся к пудингу.

Вот и всё. Ни поздравлений, ни тостов. Завод стоимостью, на глазок, под сотню тысяч долларов передали мне между гусем и десертом, как передают соль. Но за столом это поняли иначе. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух изменился. Разговоры возобновились, но стали тише и осторожнее, как бывает там, где кто-то перешёл из одной категории в другую. Слева и справа, вдоль стола, головы поворачивались ко мне и тут же отворачивались. Со стороны сыновей Джона я ощущал это особенно ясно, потому что они сидели рядом, все четверо, и делали вид, что ничего не происходит.

Старшему, Александру, было около сорока: массивный, спокойный, с отцовской челюстью и глазами, которые не умели скрывать расчёт. Он ведал плантациями и всю свою жизнь исходил из убеждения в том, что всё остальное в семейном бизнесе существует для обслуживания земли.

Второй, Натаниэль, сухой и желчный, очень похожий на дядю Роберта, занимался земельным банком в Огасте и смотрел на меня так, как смотрят на новую строку в расходной части отчёта: с интересом и лёгким раздражением. Льюис, любимец женщин и самый шумный из всех нас, пил вино и улыбался, но улыбка его на этот раз опоздала на секунду. Четвёртый, Бенедикт, тихий, лет тридцати, мало говоривший и много слушавший, не изобразил ничего, и это было красноречивее всего.