Раньше они видели во мне забавного троюродного братца, светского бонвивана и пустышку, затем – слегка остепенившегося юнца, которому отдали игрушки. Аптека, страховая на задворках Ливерпуля и комиссионеры, о которых никто не вспоминал, были именно игрушками. Завод уже не был игрушкой. Завод это люди, оборудование, оружие и государственные заказы, а слово «оружие» в ноябре 1859 года, после Харперс-Ферри, звучало в Саванне очень громко. В семье на их глазах появилась ещё одна величина, и следовало эту величину оценить и взвесить. Они умели считать не хуже меня, и теперь пересчитывали.

— Генри, — сказал Льюис, наклоняясь через стол с бокалом в руке, — поздравляю. Это, кажется, лучшее, что случилось с заводом Килбурна за четыре года. Хуже уже не будет.

— Постараюсь не подвести ожиданий, — сказал я.

— Не сомневаюсь. — Он улыбнулся шире. — Только береги руки. Оружейное дело штука грязная.

Слева от него Натаниэль отрезал кусок окорока и, не поднимая глаз, произнёс так, чтобы услышал только я:

— Заводу нужны станки. Станки стоят денег. Деньги у казначея. — Он положил кусок в рот, прожевал и добавил: — Роберт скуп, но не глуп. Сделай так, чтоб твои цифры ему пришлись по нраву.

Это было почти предупреждение. Или почти совет. Или почти угроза – я в тот момент так и не разобрал. Йеремия сидел на другом конце стола, рядом с матерью. Он поймал мой взгляд, поднял бокал на дюйм и чуть заметно улыбнулся. Улыбка была дружеской. Но глаза, внимательные и точные, в этот момент считали то же самое, что и глаза его братьев. Я поднял свой бокал в ответ. Аналитик во мне спокойно отметил: с этой минуты я перестал быть безобидным и неприметным. Тело, конечно, привычно покраснело, но теперь к этому добавилось что-то новое: холодное, сосредоточенное чувство человека, которого впервые принимают всерьёз и который знает, что это опаснее, чем когда тебя недооценивают.

— Пудинга, мистер Генри? — спросила горничная, кажется, её звали Саманта, возникнув за плечом с подносом.

Я взял пудинг. Тётя Мэй смотрела на меня через стол, и в её взгляде впервые с моего возвращения в этот дом появилось что-то новое. Не участие — нет, участие было ей чуждо органически, как чуждо гранитной глыбе беспокойство о погоде. Это была заинтересованность. Живая, если это слово вообще применимо к гранитной статуе, и совершенно определённого рода — так смотрят на актив, о котором вчера думали как о безнадёжном, а сегодня выяснили, что он вдруг начал приносить дивиденды.

Едва десерт закончился и дамы поднялись из-за стола, она не пошла в гостиную сразу, а сначала подступила к матери. Разговор их вёлся негромко, вполголоса, но кое-что до меня всё же донеслось — обрывками, через головы гостей, — и от этих обрывков явственно повеяло фатой, лентами и всем прочим ужасом, от которого любой здравомыслящий мужчина инстинктивно старается держаться на безопасном расстоянии.

— ...теперь, когда у него завод... — говорила Мэй.

— ...ещё слишком рано, он так молод... — пыталась защищаться мать, но без особой уверенности, как человек, знающий заранее, что оборона обречена.

— ...чем раньше, тем лучше подберём, пока не набежали остальные вертихвостки, Агата, дорогая, ты же знаешь этих...

Йеремия стоял ближе всех к этой сцене, слышал куда больше моего, и когда наши взгляды встретились, на его лице явственно читалось сочувствие — глубокое, братское, почти что искреннее. Портила картину только ядовитая ухмылка, которую он даже не пытался скрыть, предвкушая, судя по всему, казни египетские, которые вот-вот обрушатся на мою голову. Я решил, что пудинг определённо заслуживает моего полного внимания, и сосредоточился на нём с большим усердием.

После десерта мужчины перешли в бильярдную. Йеремия расположился на краю бильярдного стола, покручивая в пальцах кий, которым явно не собирался пользоваться по назначению.

— Господа, до Нового года ещё неделя, погоды стоят прекрасные, — заметил он лениво, ни к кому конкретно не обращаясь. — Грех сидеть по домам. Надо бы поддержать традицию, съездить пострелять. Кто со мной?

— Охота, — скучающе обронил дядя Джон, не отрываясь от сигары. — Без нас. Я уже отохотился своё лет сорок назад.

Роберт коротко кивнул в знак согласия, не отвлекаясь от собственных мыслей — казначей, судя по всему, вообще с трудом представлял себя вне конторских стен. Отец так и вовсе не обратил внимания на слова племянника, занятый раскуриванием трубки.

— У меня контракты на будущий урожай, а на носу распределение площадей под весенний сев, — сказал Александр, не отрываясь от бильярдного стола. — Мне, знаешь ли, в феврале не до перепелов будет, если сейчас всё не разложить по полочкам. Езжайте без меня.

— Ну вот, — сказал Йеремия, обводя взглядом оставшихся, — как всегда, вся ответственность за поддержание традиции падает на плечи достойнейших. — Он повернулся ко мне с той самой ядовитой ухмылкой, которую я уже видел за столом. — Генри, ты едешь. Это не просьба, а спасение. Как раз пропустишь пару-тройку ужинов у маминых подруг — поверь, для здоровья это будет полезнее любой охоты.

Намёк был прозрачен, как стекло, и я счёл за лучшее не уточнять.

— Куда едем? — спросил я, решив, что согласие безопаснее любых возражений.

Тут оживились техасские кузены — оба загорелые до цвета седельной кожи и явно скучавшие весь вечер среди столового серебра и разговоров о хлопковых фьючерсах. Оба были ровесниками Натаниэля, может, чуть моложе.

— На перепела к нам в Техас — далековато, — заметил старший, — но если хотите настоящей охоты, а не ваших танцев за оградой парка, могу предложить кое-что получше птицы.

— Например? — заинтересовался Льюис, немедленно вспомнив, кажется, о существовании охоты вообще.

— Медведь, — сказал младший кузен с той небрежностью, с какой обычно говорят о погоде. — В зарослях у Брасос-ривер их в этом году развелось порядочно. Но это неделя пути в один конец, не меньше, так что для рождественской прогулки не годится.

— А у нас есть речные плантации, — вставил Йеремия, явно не желая уступать техасцам инициативу в собственной семейной традиции. — Там отличная утиная охота, и никуда не нужно ехать неделю. Генри, тебе, кстати, полезно будет освежить память — ты там охотился раз двадцать, пока не заболел.

Я кивнул с видом человека, прекрасно помнящего все двадцать этих разов, и мысленно взял на заметку ещё одну графу в список того, что мне только предстояло вспомнить или изобрести заново.

Натаниэль, до этого молчаливо слушавший, отложил наконец свою газету.

— Я, пожалуй, тоже поеду, — сказал он неожиданно. — Банк переживёт без меня три дня, а вот я вряд ли переживу, если я останусь дома слушать, как она в очередной раз обсуждает пелёнки со своей матушкой.

Бенедикт молча кивнул в знак того, что тоже присоединяется — судя по всему, для него это был максимум красноречия за весь вечер.

Я не сразу заметил шевеление у приотворённой двери. Сначала это был просто шёпот, торопливый и заговорщический, потом приглушённое хихиканье, потом чьё-то отчаянное «нет, не смей!» — и я уже успел с облегчением подумать, что моих сестёр среди этих голосов, кажется, нет, когда дверь распахнулась настежь, и в бильярдную ворвалась девочка лет четырнадцати, с растрёпанной косой и лицом, пылающим решимостью, за которую большинство генералов отдали бы многое.

— Дядя Йеремия! — объявила она с порога, ни к кому больше не обращаясь. — Я тоже еду на охоту.

Наступила пауза, в которой было слышно, как в камине потрескивает полено.

— Катарина, — произнёс Йеремия, отчаянно пытаясь сохранить серьёзное лицо, — Катарина, милая, охота — это грязь, холод, и мужчины, которые ужасно сквернословят, когда думают, что их не слышат дамы.

— Я и не такое слышала, — гордо заявила она. — Когда papa разговаривает с управляющими на полях. А стреляю я не хуже кузена Бенедикта, между прочим. Он сам говорил.

Александр издал звук, средний между кашлем и стоном раненого зверя, и стремительно заинтересовался узором на бильярдном сукне. Уши его, я готов был поклясться, порозовели ровно в тон рождественским лентам на камине. Бенедикт, к которому обратились с этим свидетельством, внезапно сосредоточил всё внимание на содержимом своего бокала.