Дэвис на мгновение прикрыл глаза, будто взвешивая эти цифры на невидимых весах, прежде чем позволить себе хоть каплю удовлетворения.

— Почти вдвое меньше потерь при вдвое меньшей армии, — тихо произнёс он. — Генерал Ли снова превзошёл самого себя. А Джексон[9], как я посмотрю, снова подтверждает, что не зря носит прозвище "Каменная стена". Передайте им обоим мои личные поздравления и благодарность, — добавил он, откидываясь в кресле. — И подготовьте официальное сообщение для газет — после Ричмонда нашему народу нужна была хоть одна безусловная, ничем не омрачённая победа, а эта, судя по всему, именно такая.

Седдон кивнул, собирая бумаги, и Дэвис снова откинулся в кресле, глядя в открытое окно на вечерний Ричмонд, — пока ещё не подозревая, что где-то там, в лесах Уайлдернесс, история миновала развилку, о существовании которой не знал никто в этом городе, кроме одного капитана пехоты, чьё имя даже не значилось в зачитанном донесении.

Интерлюдия. Саванна. Ноябрь 1862 года

Йеремия опоздал на сутки.

Поезд из Виргинии шёл трое суток вместо полутора. Под Уилмингтоном полдня стояли, пропуская санитарные составы, под Чарльстоном чинили путь, и в Саванну он въехал в сумерках, небритый, в шинели, пропахшей паровозной гарью и чужими лошадьми. Десять дней отпуска, выбитых у полковника после Шарпсберга, уже начали таять, а он ещё и порога не переступил.

— Генри уехал утром, — сказала мать, подставляя щёку. Это было первое, что он услышал дома почти за год. — Велел кланяться. И сказал, что ты всё равно опоздаешь. Этот мальчик всегда всё знает заранее. Иди умойся, от тебя пахнет конюшней.

Она отстранилась, оглядела его с головы до ног, как оглядывают купленную лошадь, не нашла ни одной дыры, кроме прожжённой полы шинели, и только тогда позволила себе на секунду задержать ладонь у него на рукаве.

Дядя Роберт сидел в отцовском кабинете один, при двух свечах, над гроссбухом. Отец уехал в Милледжвилл и обещал вернуться к четвергу. Роберт поднял глаза, кивнул, как кивают клерку, принёсшему ожидаемую бумагу, и указал пером на графин.

— Рад видеть тебя целым, — сказал он и, судя по тону, действительно был рад, просто не видел смысла говорить об этом дважды. — Садись. Ты пропустил кое-что любопытное.

Йеремия налил себе мадеры и сел, вытянув ноги к огню. Сапоги дымились.

— Губернатор подписал контракт на порох, — сказал Роберт. — Триста семьдесят пять тысяч на первый год, с правом удвоить объём по той же цене. Кеннеди торговался три часа. Я торговался три с половиной. — Он перевернул страницу. — Но любопытно не это. Рэнсом составил для губернатора записку. Писал под диктовку твоего кузена, это видно по слогу: у Рэнсома такого слога нет и не будет. И там есть одна фраза, которую я бы вставил в учебник для приказчиков. «Сырьё — хлопковая клетчатка, обработанная кислотами, без нужды в привозной селитре». Браун прочёл её вслух. Потом ещё раз, про себя. Мне рассказал твой отец, а твой отец, как ты знаешь, за всю жизнь не произнёс ни одного лишнего слова. Мне он рассказал это дважды.

Йеремия поставил стакан на подлокотник.

— Без нужды в привозной, — повторил он.

— В привозной, — подтвердил Роберт. — Твой отец уверяет, что Генри при этом смотрел губернатору в глаза и не моргнул ни разу. Сам он, по его словам, моргнул.

Йеремия засмеялся. Сначала тихо, в нос, потом откинулся на спинку кресла и захохотал так, что из коридора выглянула горничная и тут же спряталась. Роберт ждал, не меняясь в лице, пока племянник вытрет глаза рукавом.

— Привозить её больше не нужно, — сказал Йеремия, когда смог говорить. — Это чистая правда. Её уже привезли.

— Именно. — Роберт аккуратно промокнул строчку. — Сколько у тебя осталось?

— Две тысячи триста сорок тонн. Если в Оукхерсте не отсырело. Тридцать амбаров.

— Рейнс в Огасте платит за пещерную селитру столько, что мне неловко произносить эту цифру вслух в доме, где есть дамы, — сказал Роберт. — В феврале я поеду к нему. Не раньше. К февралю у него кончатся пещеры.

Йеремия не ответил. Он смотрел в огонь и думал о том, что две тысячи триста сорок тонн — это двадцать три тысячи мешков, и каждый из них он когда-то пересчитал лично, а некоторые и не по одному разу. И о том, что впервые услышал эту цифру — вернее, другую, круглую, — весной шестидесятого, в своей конторе на Бэй-стрит, и подумал тогда, что кузен окончательно повредился в уме.

Был конец марта, Генри только что вернулся из второй поездки в Англию, похудевший, с землистым лицом человека, которого три недели качало в Атлантике, и пришёл не один. С ним был Рэнсом, ливерпульский химик, которого Йеремия до того видел лишь мельком: рыжеватый, сутулый, с прожжёнными кислотой манжетами и привычкой разглядывать любую комнату так, как разглядывают чужой механизм. Рэнсом сел на край стула у двери и сразу принялся изучать банки с образцами хлопка на полках.

Генри сел напротив стола и сказал без предисловий:

— Мне нужна селитра.

— Сколько бочек? — Йеремия потянулся за пером.

— Тонн.

Йеремия перо отложил.

— Две с половиной тысячи, — сказал Генри. — Лучше три.

Йеремия посмотрел на кузена, потом на Рэнсома. Рэнсом кашлянул в кулак, и по этому кашлю было ясно, что цифра для него тоже новость.

— Для моих нужд, мистер Лафайетт, — осторожно произнёс химик, — хватило бы и восьмисот. С запасом на ошибки — тысячи.

— Для ваших — да, — согласился Генри.

— А для чьих тогда остальные две с половиной тысячи? — спросил Йеремия.

Генри помолчал. Йеремия потом не раз вспоминал эту паузу: кузен не подбирал слова, он выбирал, сколько из них можно сказать.

— Через год, может быть, раньше, — сказал Генри, — порты закроют. Не сразу все, но закроют. И тогда кто-нибудь в Ричмонде или Монтгомери начнёт строить пороховые заводы, а потом обнаружит, что селитры на всём Юге столько, сколько успеют выскрести из пещер в Теннесси и Алабаме. Её будут возить через блокаду, по пятьдесят мешков, рядом с хинином. И фунт селитры будет стоить, как фунт хинина. Я хочу, чтобы к этому времени у нас её было столько, сколько нет ни у кого.

— В Ричмонде, — повторил Йеремия. — Ричмонд — это Виргиния, Генри. Почему Виргиния будет строить пороховые заводы?

— Потому что ей придётся.

Йеремия покрутил перо в пальцах. Он знал этот тон: так отец говорил о векселях, срок которых ещё не наступил, но которые не будут оплачены, и все за столом это понимали. Только отец говорил так о людях, которых знал двадцать лет. Кузен говорил так о стране.

— Деньги в мешках, — сказал Йеремия. — Год, два, три. Склады, сторожа, страховка. Проценты, которые мы не получим, потому что деньги лежат в амбаре и не работают. Ты это считал?

— Считал. — Генри достал из кармана сложенный вчетверо лист. Колонки, мелкие цифры, на полях стрелки. — Если я ошибаюсь насчёт портов, мы продадим её плантаторам на удобрение через пять лет с небольшим убытком. Если я прав, мы на ней заработаем больше, чем на хлопке за все эти годы. Ты же торговец, Йер. Покупай сегодня дёшево то, что завтра будет стоить дорого.

Йеремия взял лист, пробежал глазами. Цифры сходились. Это злило больше всего: цифры у кузена сходились всегда, даже когда сами посылки звучали как бред.

— На удобрение, — медленно сказал он. — Это хорошо. Это объясняет, зачем Лафайеттам столько. Плантаторы третий год ругаются на Гиббсов и на цены на гуано[10]. Скажем, что пробуем новое средство для хлопка вместо гуано. Половина округа придёт просить мешок на пробу.

— Мешок можно дать, — сказал Генри. — Даже два.

— А где её брать? — Йеремия повернулся к Рэнсому. — В Англии?

— В Англии её нет, сэр, — сказал Рэнсом. — В Англии её покупают. Калийную селитру везут из Бенгалии, но ост-индские конторы её на сторону столько не продадут, и британскому правительству не понравится, если продадут. А нам калийная и не нужна. Для кислоты годится натриевая. Чилийская.