Йеремия улыбнулся — той самой быстрой, острой улыбкой, за которой всегда угадывался расчёт куда более трезвый, чем его лёгкий тон.

— В любом случае договоримся, — сказал он, но не спешил возвращаться к общему разговору за столом, как я ожидал. Вместо этого он ненадолго замер, глядя куда-то поверх моего плеча с тем прищуром, с каким считают цифры в уме. — И да... тебе ведь понадобится что-то возить не только туда, но и обратно. Суда не должны ходить порожняком в одну сторону — это чистые убытки на фрахте, а ты не станешь платить за пустой трюм.

— Разумеется, — сказал я, ещё не понимая толком, к чему он клонит.

— Возьмёшь мой хлопок? — Он произнёс это так ровно, словно спрашивал, не передать ли соль, хотя оба мы прекрасно понимали, что речь идёт вовсе не о мелочи. — Не как одолжение — как дело. Дам хорошие комиссионные, лучше, чем ты получишь от чужих, которые тебя ещё не знают и будут торговаться за каждый цент. А заодно и залоговую схему через твои ливерпульские конторы наладим — я слышал, у тебя там уже есть подходящие люди для такого.

Я посмотрел на него внимательнее, чем позволяла светская обстановка семейного обеда. В его лице не было ни намёка на снисходительность, с какой на меня смотрели братья ещё минуту назад — только расчёт, быстрый и уважительный одновременно, каким смотрят не на забавного младшего родственника, а на равного партнёра по сделке.

— Это уже тема не для десерта, — сказал я, — а для разговора твоих юристов с моими.

— Именно это я и имел в виду, — согласился он с улыбкой, в которой мелькнуло что-то похожее на удовлетворение человека, удачно закинувшего крючок. — Пришлю своего стряпчего на завод на следующей неделе. А пока, — он поднял бокал на дюйм, почти незаметно, — приятного аппетита, Генри.

И вернулся к общему разговору за столом с видом человека, для которого дело было решено, даже если бумаги ещё предстояло написать.

Теперь, покачиваясь на волнах Атлантики двумя неделями позже, я вспоминал этот разговор с той же ясностью, с какой держал в голове весь остальной план. Йеремия успел разглядеть в скромной торговой линии то, чего не заметили его старшие братья — не потому что был умнее их всех вместе взятых, а потому что единственный из них действительно слушал, что я говорю, а не просто ждал своей очереди сказать что-то в ответ.

Глава четырнадцатая. Корабли и механизмы.

Верфь Лэрдов начиналась задолго до самой верфи: с моста через Мерси открывался вид на частокол мачт и голых стапелей, а над Беркенхедом висела та же копотная дымка, что и над Бирмингемом, только с примесью солёного ветра. Паром высадил нас у самых ворот, и первое, что бросилось в глаза, был не корабль и не кран, а тишина, странная для места, где полагалось бы грохотать. Оказалось, обед. Тысяча человек одновременно жевали хлеб с сыром, и от этого даже клёпка на полкорпуса будущего парохода выглядела застенчиво притихшей.

Меня не повели, как рядового заказчика, в общую контору с очередью клерков за конторкой. Едва я назвал фамилию, из внутренней двери выскочил человек лет сорока, в сюртуке чуть лучшего кроя, чем полагалось бы простому клерку, с бакенбардами, подстриженными по линейке, и с типичным выражением лица: этот клиент важен, не облажайся. Мистер Гримшоу, представился он, старший конторщик по заказам, прикреплённый лично ко мне на всё время переговоров. Я узнал это чувство: примерно так суетятся вокруг клиента с депозитом в девять нулей, разве что здесь депозит измерялся тоннажем.

— Прошу вас, мистер Лафайетт, — сказал он, разворачивая на столе рулон чертёжной бумаги с уже нанесённым, судя по всему стандартным, контуром грузового парохода. — Начнём с азов. Триста пятьдесят тонн, осадка двенадцать футов, скорость восемь узлов на хорошем угле. Такой корабль возит хлопок и не жалуется.

— Осадка десять, — сказал я. — Максимум.

Гримшоу поднял бровь ровно на ту величину, которая у английского клерка заменяет вскрик.

— Десять футов в грузу, сэр, это не пароход, это баржа с трубой. Вы теряете остойчивость, теряете трюм, теряете...

— Я теряю доступ в порты, куда с двенадцатью футами осадки не войти вовсе, — перебил я. — Саванна, Нассау, дела у меня там, а не там, где удобно. Бар на входе мелеет в отлив так, что и рыбацкая лодка иной раз чертит килем по дну. Мне не нужен красивый корабль, который стоит на якоре в двух милях от причала и ждёт прилива три дня. Мне нужен корабль, который заходит и выходит, когда я скажу.

Он записал что-то карандашом, поджал губы, и я увидел, как в его голове идёт та же работа, что шла бы в моей: пересчёт остойчивости, ширины, метацентрической высоты.

— Хорошо. Десять с половиной. Ниже — я не подпишу расчёт, и от Лэрда его тоже никто не подпишет, себестоимость строительства не в деньгах, а в безопасности вашей команды.

— Согласен на десять с половиной, — сказал я, хотя внутри аналитик спокойно отметил: полфута я и сам был готов уступить, просто не с первой фразы.

— Скорость, — продолжил Гримшоу, постукивая карандашом по чертежу. — Восемь узлов для торгового судна более чем достаточно. Быстрее — значит больше машина, больше угля, меньше трюма под груз. Вы платите за скорость, которая вам, простите, попросту не нужна для хлопка и стали.

— Тринадцать, — сказал я.

Карандаш замер.

— Тринадцать узлов, мистер Лафайетт, это скорость почтового пакетбота. Вы что, собираетесь возить королевскую почту?

— Я собираюсь возить товар, который портится, — сказал я ровно. — Хинин теряет силу на жаре в трюме куда быстрее, чем в аптеке. Чем короче переход, тем меньше потерь. Разница между восемью и тринадцатью узлами на маршруте в три тысячи миль — это разница в неделю плавания. Неделя жары в трюме превращает партию лекарства в пыль, за которую никто не заплатит ни цента.

Это было почти правдой, и потому прозвучало убедительно даже для меня самого. Гримшоу побарабанил пальцами по столу, глядя на чертёж так, будто тот вот-вот заговорит и подскажет ему, как вежливо отказать клиенту, который одновременно прав и совершенно не прав.

— Машина такой мощности утяжелит корпус. Придётся укреплять раму под котлы дополнительным набором.

— Укрепляйте, — сказал я. — Заодно и палубный набор сделайте прочнее по всей средней части. Мне придётся возить станки, литьё, металл в чушках — тяжёлый плотный груз, не только хлопковые кипы. Обычная торговая палуба такого не выдержит, прогнётся через три рейса.

Тут он впервые посмотрел на меня иначе — не как на упрямого клиента, а как на человека, который знает, чего хочет, до последнего дюйма.

— Это, — сказал он, делая пометку, — уже разумно. Под тяжёлый штучный груз действительно нужен другой набор бимсов. Хорошо, что предупредили заранее, а не после того, как переборки поплыли посреди Атлантики.

Мы препирались ещё час: винтовой движитель против колёсного (я настоял на винте — он компактнее и меньше уязвим на волне, что для торговца звучит как забота о машине, а не о будущей палубе без гребных кожухов над бортом); низкий силуэт без лишних надстроек (у меня нашлось объяснение про экономию веса и остойчивость, хотя настоящая причина была совсем другой); запас угля на полный переход без промежуточных бункеровок (тут спорить не пришлось вовсе, экономия на портовых сборах — довод, понятный любому конторщику на свете). К концу разговора на столе лежал черновой набросок судна, которое по документам должно было называться просто быстрым торговым пароходом, а по факту не имело внятного аналога ни в одном справочнике Ллойда.

Гримшоу отложил карандаш, откинулся на стуле и долго смотрел на готовую спецификацию, водя пальцем по строчкам сверху вниз, будто проверяя себя.

— И ещё, — сказал я, когда основные пункты уже легли на бумагу ровными строчками. — На носу и на корме нужны укреплённые площадки. Квадратные, футов восемь на восемь, с усиленным подпалубным набором прямо под ними.