Гримшоу поднял голову от чертежа.

— Простите? Под что усиленные, мистер Лафайетт? Якорная лебёдка стоит иначе, грузовая стрела тоже не требует такой площади...

— Под запас, — сказал я как можно небрежнее. — Мало ли что придётся ставить на палубу в будущем. Лебёдку помощнее, кран для тяжёлых тюков, да что угодно. Дешевле усилить сейчас, чем перебирать набор потом в чужом порту.

Он пожал плечами — довод был не хуже прочих, которые я приводил весь день, — и сделал пометку на чертеже, обводя карандашом два квадрата, один у форштевня, другой у гакаборта. А потом, разглядывая получившуюся симметрию, произнёс вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь — так бормочут себе под нос, когда мысль сама просится наружу и её проще выпустить, чем сдержать:

— Аккуратные такие площадочки. Ровно под сорокафунтовый калибр Армстронга…[3]

Он не смотрел на меня, говоря это, — смотрел на чертёж, будто рассуждал сам с собой о красоте инженерного решения, и, возможно, действительно ни о чём таком не думал. Но пол под ногами стал на мгновение чуть менее устойчивым, чем требовалось для человека, который весь день убеждал английского клерка в том, что покупает всего лишь быстрый торговый пароход. Гримшоу поводил карандашом по обеим отметкам на чертеже, сравнивая их на глаз, и вдруг нахмурился, будто заметил неточность в собственных расчётах.

— Тут бы я на вашем месте распределил иначе, сэр. На нос — что-нибудь полегче, для порядка. А на корму — сорокафунтовку, и вот тут уже не экономьте на подпалубном наборе.

— Почему именно так? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как обычное любопытство заказчика.

Он не ответил сразу — придвинулся к чертежу чуть ближе, будто разглядывал линию набора внимательнее, чем того требовала сама линия, и произнёс, почти не разжимая губ, так тихо, что я скорее прочёл слова по движению его рта, чем расслышал:

— Кораблику этому не драться, а убегать...

И тут же, не давая фразе повиснуть в воздухе, выпрямился и закончил обычным, деловым тоном, будто последних слов вовсе не было:

— ...от непогоды, сэр. Атлантика зимой бьёт в корму сильнее, чем в нос, вот и вся хитрость. Обычная инженерная практика.

Он поднял на меня глаза — спокойные, вежливые, совершенно пустые от всякого намёка, — и я понял, что спрашивать дальше значило бы признать, что я расслышал куда больше, чем полагалось услышать честному торговцу сталью и хинином.

— Разумно, — сказал я так же спокойно. — Доверюсь вашему опыту, мистер Гримшоу.

— Как скажете, сэр, — ответил он, и карандаш снова побежал по бумаге, ровно и невозмутимо. Он собрал бумаги, и поднял на меня взгляд, словно решившись:

— Мистер Лафайетт, — сказал он медленно — я двадцать лет составляю заказы на этой верфи. У каждого судна есть характер: вот это — почтовый пакетбот, вот это — угольщик, вот это — быстроходный клипер для чая. По спецификации я всегда могу сказать, для чего строится корабль, ещё до того, как заказчик мне это объяснит. — Он наконец поднял на меня взгляд, спокойный, без враждебности, но очень внимательный. — А ваш кораблик... очень странный кораблик получается. Я не могу определить характерные для него задачи. Словно... этих задач ещё и нет вовсе. Как будто вы строите не под то, что возите сейчас, а под что-то, чего сами пока не знаете.

В комнате стало тихо ровно настолько, чтобы я услышал, как где-то в цеху бьёт молот по металлу, размеренно, как метроном. Аналитик во мне похолодел быстрее тела: это была не праздная реплика клерка, это была диагностика, точная, как у хорошего врача, нащупавшего симптом раньше, чем пациент успел о нём сказать. Двадцать лет опыта не проведёшь пустыми словами про хинин и станки.

Я мог бы разозлиться, и лицо, наверное, само подсказало бы, как это изобразить. Вместо этого я улыбнулся — спокойно, чуть устало, как улыбается человек, которого наконец поняли, хотя бы наполовину.

— Вы знаете, мистер Гримшоу, — сказал я. — Есть предчувствие, что мир вокруг меняется быстрее, чем успевают меняться торговые маршруты, и что через год-два я буду благодарен себе за корабль, который умеет больше, чем от него требуется сегодня. Назовите это... инвестицией в гибкость. Я финансист, сэр, а не судостроитель. Моя работа — покупать возможности до того, как за них начнут драться другие. Или создавать их.

Гримшоу помолчал, разглядывая меня с тем прищуром, каким смотрят не на подозреваемого, а на редкий экземпляр — то ли удачливого чудака, то ли человека, который знает что-то, чего не знает он сам, и предпочитает молчать.

— Что ж, — сказал он наконец, беря перо. — Гибкость, значит, гибкость. Верфи всё равно, сэр, для чего в итоге сгодится корпус, лишь бы деньги были настоящими. Два судна, по одному чертежу?

— Два, — сказал я. — И оговорим оплату по этапам: часть сейчас, часть на закладке, часть на спуске, остаток по сдаче. Полагаю, это ваша обычная практика.

— Обычнее не бывает, — согласился он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на облегчение: наконец разговор вернулся в русло, которое не требовало от него задавать вопросы, ответы на которые ему, кажется, не очень-то и хотелось знать. Мы ударили по рукам, и, выходя из конторы на серый беркенхедский двор, я думал не о цифрах контракта, а о взгляде Гримшоу в ту секунду, когда он спросил про несуществующие задачи. Аналитик выдал спокойный, холодный итог: пронесло. На этот раз. Но в следующий раз кто-то менее вежливый и более наблюдательный задаст тот же вопрос куда острее, и «инвестиции в гибкость» такому человеку объяснением не покажутся.

Считать я сел тем же вечером, в гостиничном номере на Лорд-стрит, разложив на столе три листа: заказ Хейла и Бриггса в Бирмингеме, контракт Гримшоу и то, что осталось от лимита Финчли после первого. Аналитик работал методично, без сантиментов, и цифры складывались хуже, чем мне хотелось.

На станки уже ушло около двадцати двух тысяч из тридцати. Восемь оставшихся с запасом хватило бы на первый взнос по кораблям, если бы не одна мелочь: линия Финчли была прописана буква в букву как кредит на «расширение производства на заводе», и каждый пенни с неё уходил напрямую поставщикам под подпись, которую в конце месяца читал дядя Роберт. Потратить хоть шиллинг оттуда на пароходы значило в следующем же отчёте объяснять казначею, почему торговая контора вдруг обзавелась военным флотом раньше, чем успела продать первую партию стали. Лондонский и чарльстонский трасты я уже подъел заводом и аптекой настолько, что просить больше сейчас означало напрашиваться на разговор с Робертом, которого я собирался избегать ещё как минимум год.

Оставался только один источник денег, о котором никто, кроме меня и человека, его предложившего, ещё не знал. У Йеремии, как оказалось, был свой человек в Лондоне — не Финчли, отчитывавшийся перед Робертом, а отдельный маклер, ведший личные дела младшего в стороне от общей системы. Имя и адрес Йеремия обронил мне ещё в Саванне, вскользь, вместе со своим предложением ссудить денег, а я, повинуясь въевшейся ещё с прежней жизни привычке ничего не упускать, тогда же черкнул то и другое в записную книжку, не придав фразе особого значения. Теперь я раскрыл книжку, нашёл нужную страницу и послал в лондонскую контору маклера телеграмму с просьбой о встрече. Ответ лёг на стол гостиницы уже к вечеру того же дня, с той быстротой, которая выдавала: маклер получил распоряжения на мой счёт задолго до того, как я сам решил, что они мне понадобятся.

Поезд на Лондон отходил с вокзала рано утром, и я стоял на перроне, ёжась от февральского ветра, гонявшего по путям угольную гарь и пар, пока носильщик укладывал мой саквояж в багажное отделение. Локомотив, выкрашенный в тёмно-зелёное с медными накладками на котле, шипел и потрескивал, как большой раздражённый зверь, которого разбудили слишком рано. Вдоль состава суетились люди в форменных куртках компании, выкрикивая номера вагонов, и весь этот шум был знаком мне до странности: так же кричали проводники на перронах Московского вокзала, только там пахло дизелем, а здесь углём и горячим железом.