Вагон первого класса оказался устроен так, что современный бизнес-класс, доведись мне сравнивать, проиграл бы по духу и выиграл по удобству. Отдельное купе на шесть мест, без сквозного коридора: дверь снаружи запиралась кондуктором на всё время перегона, и выйти можно было только на станции, что превращало каждую остановку в маленькое событие. Обивка глубокого синего цвета, потёртая по краям сидений тысячами локтей, пахла пылью и лавандовым саше, которое кто-то, видимо, счёл уместным. Под ногами, на медном подносе, лежала жестяная грелка с горячей водой: единственное отопление, какое я обнаружил, не считая собственного пальто. На потолке горела масляная лампа, дававшая света ровно столько, чтобы читать заголовки, но не мелкий шрифт контрактов.

Я оказался в купе один, если не считать пожилого джентльмена с газетой, который за всю дорогу не произнёс ни слова, кроме короткого кивка при посадке, и это меня вполне устраивало. Поезд тронулся с рывком, от которого зазвенела грелка, и потянулся мимо закопчённых складов Ливерпуля, потом мимо зелёных, по-зимнему бурых полей Чешира, аккуратно расчерченных живыми изгородями, будто кто-то расчертил ландшафт под конторские колонки. Скорость, по моим прикидкам, держалась миль под сорок в час, и для человека, привыкшего к трёмстам в час над теми же в общем-то полями, только тремя веками позже, это было по-своему завораживающе: чувствовать движение, а не просто знать о нём по цифре на табло.

Остановка в Крю растянулась на добрых двадцать минут — паровоз брал воду, а пассажиры, не сходя далеко от вагонов, выстраивались у станционного буфета за чаем и пирогами с мясом, потому что ни вагона-ресторана, ни, тем более, какого-либо подобия обеда на колёсах этот век ещё не изобрёл. Я взял чай, обжёгся, обругал про себя фарфор, не рассчитанный на перчатки, и вернулся в купе, где грелка успела остыть ровно настолько, чтобы напомнить о себе холодом.

К середине дня пейзаж за окном сменился на пригороды: сначала редкие фабричные трубы, потом их становилось всё больше, пока небо не превратилось в смог, который я уже видел над Бирмингемом, намного, намного гуще. Поезд замедлил ход, лязгнул стрелками, и через несколько минут за окном выросли своды Юстона: чугунные фермы, огромный дорический портик у выхода на площадь, который местные, судя по разговорам в купе, называли просто «аркой», не считая нужным уточнять, чьей и в честь чего. Пар, крики носильщиков, свистки, и надо всем этим неистребимый лондонский запах угля, сырости и денег. Я вышел на площадь, поднял руку кэбмену и назвал адрес, который прислал Йеремия.

* * *

Маклер Йеремии сидел не в Сити, как я ожидал, а в переулке позади Треднидл-стрит, в доме, который приличным конторам полагалось бы стыдиться: облупленная штукатурка, кривая вывеска «Дж. Стаббс, коммерческие ссуды», и запах на лестнице такой, что аналитик во мне сразу занёс контору в графу «осторожно, но не факт что плохо». Иногда самые надёжные деньги пахнут хуже всего.

Сам мистер Джосайя Стаббс оказался под стать вывеске: грузный, красный, с шеей, переливавшейся через воротник, и с оловянной кружкой пива на столе, от которой в десять утра уже разило хмелем на всю комнату. Он не встал мне навстречу, а лишь качнул тяжёлой головой, будто оценивая тушу на рынке, и я увидел в его маленьких, заплывших жиром глазах то самое цепкое, быстрое внимание, которое я уже научился узнавать с первого взгляда — вне зависимости от того, во что оно было упаковано: в безупречный сюртук Финчли или в мятый жилет с пятнами от пива.

— Мистер Симмонс! — рявкнул он в сторону соседней комнаты, даже не повернув головы, прежде чем я успел сесть. — Где ведомость по векселю Хардвика, я вас спрашиваю? Третий час жду, а вы там чай, что ли, разводите вместо работы, безрукая вы скотина?

Из-за двери донёсся сдавленный, испуганный голос и звук уроненной бумаги. Стаббс скривился, как от зубной боли, отхлебнул пива и, не меняя выражения лица, вдруг развернулся ко мне всем корпусом, и голос его переменился так резко, что я на секунду усомнился, тот ли это человек.

— Мистер Лафайетт, — сказал он с приторной обходительностью, какая бывает у людей, знающих цену собственной грубости и умеющих включать и выключать её, как кран. — Простите великодушно за беспокойство, у меня тут, видите ли, целый зверинец вместо людей. Присаживайтесь, прошу вас. Мистер Йеремия писал о вас лестно, весьма лестно.

Я сел, отметив про себя, что «лестно» в устах этого человека звучало скорее как «выгодно», и перешёл сразу к делу, потому что чувствовал: время, потраченное на любезности с мистером Стаббсом, будет временем, вычтенным из моего собственного уважения к себе.

— Мне нужно двенадцать тысяч фунтов, — сказал я. — Первый взнос по контракту на два судна у Лэрдов, плюс небольшой резерв на непредвиденное. Остальное покрою из собственных оборотных средств по мере поступления.

Стаббс кивнул, отхлебнул ещё пива и раскрыл передо мной толстую конторскую книгу, куда, судя по всему, уже была вписана строка с моей фамилией — Йеремия, как обычно, подготовил почву заранее.

— Двенадцать тысяч, — повторил он, — это можно устроить, мистер Лафайетт, отчего же нет. Только деньги пойдут не вам на руки, а прямиком на счёт верфи, по каждому траншу отдельно, с распиской от Лэрдов на каждую сумму. — Он развёл руками с видом человека, вынужденного сообщить неприятную новость. — Вы уж извините меня великодушно, тут дело не в доверии, боже упаси, а в отчётности. Мистер Йеремия человек аккуратный, любит, чтобы всё сходилось до пенни, а я, стало быть, его расписки собираю.

Я едва не улыбнулся. Финчли на Ломбард-стрит, вежливый, накрахмаленный, говорил ровно ту же фразу другими словами, и вот теперь то же самое повторял мне пропойца с оловянной кружкой в переулке за Треднидл-стрит. Деньги во все века и во всех видах любили одно и то же: чтобы шли туда, куда назначены, и не задерживались в чужих карманах по дороге.

— Согласен, — сказал я. — Это разумно.

— Вот и славно, — обрадовался Стаббс, и, окрылённый лёгкой победой, потянулся было к перу, чтобы составить график выплат по своему разумению. — Проценты — восемь годовых, платежи ежеквартально, равными долями, первый уже через три месяца.

— Не пойдёт, — сказал я.

Он поднял глаза, и в них снова мелькнуло то самое цепкое внимание.

— Простите?

— Через три месяца у меня совпадут сразу несколько крупных выплат по другим обязательствам, — сказал я. — Мне нет нужды перечислять вам, каким именно. Важно другое.

Я подвинул к себе чистый лист, разлиновал его на колонки — месяц за месяцем, до августа — и в каждой вывел четыре строки: остаток на начало периода, приход, расход, остаток на конец. Ни единой статьи по существу, только суммы, безликие и оттого красноречивые сами по себе.

— Смотрите, — сказал я, пододвигая лист к нему. — Март: остаток небольшой, расходов много, к концу месяца ухожу почти в ноль. Апрель — то же самое, только ещё хуже, потому что мартовский ноль уже сидит остатком на входе. А вот май, когда закроется квартал у части моих контор, — приход перекрывает всё, и остаток снова растёт. Если ваш платёж встанет в марте, вы просите деньги ровно в ту неделю, когда у меня их физически нет, и придётся выбирать, кого подвести: вас или того, кому я обещал раньше.

Стаббс взял лист, повертел в толстых пальцах и уставился на него дольше, чем требовалось для понимания цифр — он смотрел не на суммы, а на саму форму: ровные колонки, остаток, переходящий из месяца в месяц, как эстафетная палочка, всю картину целиком в одном листе, вместо того чтобы листать три разных гроссбуха и держать сведение в голове.

— Вы это сейчас, что ли, вот прямо тут накидали? — спросил он, не поднимая глаз. — Пока говорили?

— Ну да, — в тон ему подтвердил я.

Он хмыкнул, отложил кружку — впервые за всё время нашего разговора — и побарабанил пальцами по столу, разглядывая лист ещё раз, уже внимательнее.

— Оно всё, конечно, не бином Ньютона, сынок, — сказал он наконец, и в голосе его не было прежней приторности, только сухое, деловое признание. — Про сроки я и сам двадцать лет как знаю не хуже вашего, на векселях собаку съел. Но вот так, с ходу, без бумажной возни, разложить всё разом по полочкам, да ещё и остаток из месяца в месяц перетащить — это, простите, немногие мои клерки умеют, а им за это, между прочим, жалованье плачу. — Он подвинул лист обратно ко мне, будто взвешивая его ценность. — Ладно, мистер Лафайетт. Ваш график, ваши сроки. Годится.