— ...десять лет, — говорил Бриггс приглушённо, зло. — Десять лет мы пытались получить приличные станки. А нам в боссы прислали мальчишку. Который, говорят, только и знает, что бухать и драться на дуэлях.

— Тише, — сказал Хейл.

— Я тише, а он всё равно там, наверху, и решает, что с нами делать. Завод для них, — Бриггс произнёс слово с отвращением, — не дело. Так, лишний хвост. Получили за долги, хотели бы сбыть, да дураков мало. Через год закроют, вот увидите. Или продадут какому-нибудь янки с потрохами.

— Мне шестьдесят скоро, Иона, — глухо сказал Дюкло. — Где я найду место? В Новом Орлеане стволы делают немцы, дешевле но и хуже. Я всю жизнь делал хорошее оружие для людей, которые ценят хорошее оружие. Мы едем в Англию, чтобы что? Зачем? Чтобы мальчик научился? Или чтобы нам объясняли, как мы отстали?

— Может, и то, и другое, — сказал Хейл. В его голосе не было злости, только тяжёлая, измотанная усталость. — Я не знаю, Огюст. Ничего никто не знает. Три года говорили «подождите, будут деньги». Теперь говорят «поезжайте, посмотрите Энфилд». Зачем? Для чего? Что они хотят? Если бы хотели закрыть, просто закрыли бы.

— А если хотят, чтобы мы сами ушли? — сказал Бриггс. — Без жалованья, без выходных? Чтобы не платить?

Наступила пауза.

— Мальчик ничего не решает, — сказал Хейл наконец. — Он приложение. Но, — он помолчал, — вежливо надо. Он представитель хозяев. Как он расскажет, так и будет.

Я стоял в тени трубы и слушал. Уши горели, кулаки сжались сами: прежнему Генри это было бы невыносимо, он привык, чтобы его любили. Но во мне сидел ещё и человек, двадцать пять лет проработавший на заводе, и он слышал другое. Хейл держался вежливо, и только, двое других просто боялись. По опыту я знал, что на таких заводах люди, которых не замечают, обычно знают о деле больше тех, кто ими распоряжается. Может быть, и здесь так. Проверить это пока было нечем.

Не торопись, сказал аналитик. Сначала послушай. Я вышел из тени, прошёл к фальшборту и встал рядом, как ни в чём не бывало. Трое мужчин обернулись и замолчали. Это были не враги. Это был главный актив, который никто не заметил. Люди, — сказал аналитик. — Оборудование заменимо. Люди нет. Держи их близко. Я вышел из тени, прошёл к фальшборту и встал рядом, как ни в чём не бывало. Трое мужчин обернулись и замолчали.

— Красивый вечер, — сказал я, глядя на огни порта. — Господа, я хотел сказать вам одну вещь, пока мы не в море и нас никто не слышит. Я не разбираюсь в оружии. Совсем. Вы знаете гораздо больше меня, и мне это известно. Поэтому в Англии вы будете смотреть, а я буду слушать. Всё, что вам покажется стоящим, скажите мне. Всё, что вам покажется мусором, тоже. Мне нужны не поклоны, а мнение.

Хейл долго смотрел на меня. Лицо его не изменилось, но в глубине серых глаз что-то чуть сдвинулось, как сдвигается стрелка на приборе, которому подкрутили калибровку.

— Слушаюсь, сэр, — сказал он.

Это всё ещё было «слушаюсь», а не «верю». Но между этими двумя словами лежала целая дорога, и я решил, что начало положено. Раздался протяжный гудок. Загремели цепи, заскрипели гребные колёса, и «Кассандра» медленно, почти нехотя отвалила от пирса. Вода зашумела под кожухами, пена побежала по бортам, а огни Саванны поползли назад, всё мельче и мельче, пока не слились в единую золотую нить над чёрной рекой.

Глава восьмая, в которой Генри приезжает в Ливерпуль.

Мы провели в море девятнадцать дней, если считать нью-йоркскую пересадку, и все они, за вычетом первых двух, слились в одну серую качающуюся полосу.

К концу второй недели меня наконец-то перестало выворачивать наизнанку, что я счёл личной победой. В Атлантике нас трепал шторм, потом ещё один, поменьше, и «Персия», хвалёная красавица Кунарда, ходила ходуном так, что суп, который с выражением героической обречённости разносили стюарды, помещался в полутора ложках. Я лежал в каюте, обнимая латунный умывальник, и вспоминал, что после смерти в Саванне мне было легче. Тело Генри, только-только отбитое у тифа, худело на глазах. Когда на девятнадцатый день выглянуло солнце и я выполз на палубу, Хэттина фуфайка висела на мне, как на вешалке.

Я сидел в шезлонге у переборки, закутанный в плед, бледный и почти не зелёный, и смотрел, как на горизонте вырастает низкая серая полоса. Англия. Пахло углём, сырой шерстью и чем-то кислым, фабричным: запах страны, которая уже сто лет делала всё на свете.

Рядом на бухте каната сидел Дюкло. Отвратительно свежий, румяный, с сияющими усами. Шторма он переносил, как гуси дождь. За всё плавание он ни разу не пожаловался, съедал за обедом всё, что ему ставили, а в самые страшные ночи, по словам Бриггса, спокойно спал и храпел. Ящичек с инструментами он держал на коленях и что-то в нём перебирал.

— Англичане, мсье Лафайетт, делают хорошие стволы, — говорил он неторопливо, с мягким креольским выговором, не отрываясь от своих железок. — Но у них одна беда: они гонятся за чистотой канала. Полируют, доводят, а потом удивляются, что ствол в бою забивается порохом за двадцать выстрелов. Хороший ствол должен быть не гладким, а правильным. Нарезы, вот где всё решается. Глубина, шаг, число. Если шаг слишком крутой, пуля рвёт свинец и кувыркается. Если слишком пологий, не стабилизируется и летит куда хочет.

— И потому, — сказал я, глядя на воду, — у Энфилда три нареза, а не пять или семь? Чтобы меньше забивалось, и чтобы пуля с полым основанием, из мягкого свинца, легче садилась в нарез при выстреле, а не при заряжании?

Дюкло перестал перебирать железки.

— Вы знаете про пулю Минье?

— Немного, — ответил я, не успев подумать. — Расширяется от давления газов, вход свободный, поэтому заряжать можно так же быстро, как гладкоствольное. Потом пуля Притчетта, потом Энфилд. Единственная беда: свинец в нарезах остаётся, и через полсотни выстрелов надо чистить, особенно если порох плохой. Поэтому на Юге с его селитрой...

Я осёкся. Тело, как всегда, промолчало, зато аналитик сообразил, что вместо того, чтобы сидеть и кивать, я с абсолютной уверенностью прочёл лекцию человеку, который тридцать лет делал стволы, и что двадцатидвухлетний юноша с томиком Горация в анамнезе такого знать не мог никак.

— Читал где-то, — сказал я, глядя в сторону и стараясь, чтобы это прозвучало лениво. — В журнале. Не помню.

Дюкло долго смотрел на меня своими печальными карими глазами. В них не было подозрения, скорее любопытство, какое бывает у человека, нашедшего в старом сундуке вещь, не подходящую к остальным.

— В журнале, — повторил он.

— Да.

— В каком?

— Не помню. Я много читал во время болезни.

Дюкло хмыкнул, тихо, в усы, и вернулся к своему ящичку. Но я видел, что он ещё некоторое время поглядывал на меня краем глаза и что, доставая очередной инструмент, чуть замешкался, будто обдумывал что-то. Никакого доверия ещё не было. Но в тот день «мальчишка» впервые превратился в «мальчишку, который что-то знает».

Впереди, из утренней дымки, медленно вставал Ливерпуль: лес мачт, десятки дымящих труб, бесконечные кирпичные склады вдоль Мерси и над всем этим тёмная пелена, в которой тонуло солнце.

Ливерпуль встретил нас дождём, что после Саванны показалось почти родственным жестом.

Я стоял у окна съёмной квартиры на Рэнфорд-стрит, с чашкой скверного кофе, и смотрел, как по стеклу ползут капли. Внизу грохотали подводы, кричали разносчики, где-то далеко гудел пароход. Квартира была тесная, тёмная, пахла углём и сырыми обоями. Оружейников Эллис расселил в пансионе за углом. Впереди был день, полный дел: письмо Гарстону, визит в страховую, знакомство с комиссионерами. Я не сделал пока ничего, потому что второй час подряд разговаривал сам с собой.

Ну что, Артём, сказал я мысленно. Первый день. Давай по списку...

И остановился.

Имя прозвучало в голове чужим. Не неприятным, а именно неправильным, как чужой пиджак, который вроде сидит, но жмёт в плечах. Сорок девять лет оно было моим. Я прислушался к телу, и оно ответило тихо, без обиды, но твёрдо: не то. Не Артём. Генри. Так звала мать, так звала Хэтти, так отзывались уши и позвоночник, раньше мысли.