Тело моё, конечно, попыталось немедленно вжаться в кресло. Я перехватил управление.

— Когда, сэр?

— Сегодня. Пароход «Кассандра» уходит в Нью-Йорк с вечерним приливом, оттуда пересядешь на «Персию» до Ливерпуля. Каюту тебе уже выкупили, Эллис отдаст билеты. — Он помолчал. — С тобой едут наши оружейники. Люди, которые ведут закупки для завода. Познакомишься по дороге. Заодно.

— Заодно?

— Заодно посетишь с ними Энфилд-Арсенал. Их там ждут. Ты завод получишь не для украшения, если получишь, то должен понимать, что покупаешь и у кого. Потом Бирмингем: тамошние оружейники, Вестли Робертс, Уэбли, Тэйлор. Присмотришься. Помолчишь. Послушаешь. Это, — он чуть повёл пальцем, — будет небесполезно.

Он произнёс это тем же тоном, каким говорят «пойди умойся». И только по тому, как задержался его взгляд на моём лице, я понял: это была проверка. Ливерпуль, залог, банки, оружейные фабрики, десять тысяч миль пути и ни одного знакомого лица, выдержит ли это всё мальчик двадцати двух лет. Выдержит или сломается. Стресс-тест.

— Я понял, сэр.

— Хорошо.

Он дёрнул шнур колокольчика, и дверь мгновенно распахнулась. Вбежал молодой человек лет двадцати пяти, взмыленный, с раскрасневшимся лицом, с толстой кожаной папкой под мышкой и с таким выражением, будто всю ночь готовился к штурму.

— Теперь по делу, — сухо сказал дядя Джон. — Слушай внимательно. Повторять не буду.

Он не встал и не потянулся к карте. Сидел, сцепив пальцы на столе, и говорил ровно, как диктуют письмо.

— Залог по этой партии составляет сорок тысяч фунтов. Это, конечно, мелочи, но для банка нет. Потому они и торгуются. Ты не торгуешься. Ты приходишь, выслушиваешь, говоришь, что доложишь мне, и уходишь. Условия пересматриваем только в нашу пользу, а если не в нашу, то не подписываем ничего. Ни единой бумаги без нотариуса Пембертона. Понятно?

— Да, сэр.

— Страховую проверь за три года. Не ищи воров, они там есть, но воры мелкие, не трать время. Подыщи хорошего счетовода там, на месте. Ищи, кто из клерков умеет считать. — Он на секунду умолк. — Всё. Уоллес.

Уоллес, ждавший у двери, шагнул вперёд и раскрыл папку. Он делал это на бегу, не глядя на меня, как человек, у которого на часах уже опоздание. Он выдохнул и вытащил две тонкие книжки в тёмных переплётах. — Чековые. Банк Джорджии и «Барингс». Лимит по «Барингс» вас не касается, там основная линия, девятьсот тысяч фунтов под хлопок, вы работаете только со своим счётом, тысяча фунтов без согласования. Дальше письменно. Телеграф до Нью-Йорка, дальше не достанет, так что думайте заранее. Шифр внутри, на третьей странице.

Он говорил о девятистах тысячах фунтов так, как говорят о погоде на завтра. Я кивнул с лицом человека, которому всё понятно, и почувствовал, как под жилетом медленно холодеет спина. Девятьсот тысяч фунтов. Четыре с лишним миллиона долларов. Один хлопковый кредит, «основная линия». А на моём столе лежали сорок тысяч, и их называли мелочью.

— И ещё, — добавил Уоллес, перелистывая страницу. — Мистер Лафайетт, по облигациям. Казначей просил напомнить: надо решить насчёт покупки. Нью-Йорк, «Ливингстон и Кларк», доступный объём – на миллион с небольшим.

— Свободные деньги, — сухо сказал дядя Джон, не поднимая головы. — Должны же где-то лежать. Пусть лежат у янки. Они, по крайней мере, платят вовремя.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, и Уоллес улыбнулся вежливо, как улыбаются шутке начальства. А я не улыбнулся, потому что в этот момент сложил то, чего они и знать не могли.

Миллион долларов в облигациях северных железных дорог и штата Нью-Йорк лежал в сейфе на Уолл-стрит и был скучной заначкой, о значении которой не подозревал даже тот, кто её сделал. Я вспомнил завтраки в «Лафайет-хаусе» и Иду, которая между креветками и кофе рассказывала, что семья выжила только потому, что Генри Лафайетт сумел вытащить остатки денег и вложить их в верфи Сан-Франциско, и до меня дошло, что эти деньги, скорее всего, и есть тот самый миллион, который в той истории пролежал всю войну у янки и дождался своего часа. В этой истории всё пойдёт иначе, и рассчитывать на прежний исход было бы глупо, но сама мысль, что я держу в руках то, на чём когда-то стояло будущее семьи, почему-то успокаивала. Я ничего не сказал, взял папку, чековые книжки и письма, кивнул и услышал за спиной:

— Ступай, Генри. Пароход не ждёт.

У двери я обернулся. Дядя Джон уже стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на порт, в котором через год, через пять лет всё будет иначе. Внизу шумела контора, скрипели перья, стучал телеграф. Мимо неслись посыльные, кто-то тихо и зло ругался из-за неверной суммы. Мир жил, торговал и ничего не знал.

К вечеру небо над рекой налилось свинцом, а прилив, как и обещал дядя Джон, пришёл минута в минуту.

Отец проводил меня до ворот дома и там остановился. Мать обняла, и тело моё выдержало это, не расплакавшись, только потому, что я заранее договорился с ним об условиях. Сёстры махали с крыльца, синие от холода и счастливые: тётя Мэй уехала, не дождавшись прогулки. Хэтти всучила мне корзину с провизией, которой хватило бы до Ливерпуля и обратно, и шепнула, что мистер Генри пусть надевает фуфайку, потому что в море сыро, и пусть не спорит со старой Хэтти хотя бы раз в жизни. Я не спорил.

Порт встретил меня шумом, который невозможно перепутать ни с чем. Скрип блоков, крики грузчиков, стук бочек по доскам, лязг цепей. Пахло дёгтем, мокрой пенькой, хлопком, тысячами кип, сложенных вдоль причалов, как крепостные стены. Разносчики перекрикивали друг друга, где-то пиликала скрипка, и над всем этим стояла тёмная вода, отражавшая огни.

«Кассандра» ждала у дальнего пирса.

Колёсный пароход, длинный и низкий, белый с чёрной трубой, из которой уже лениво тянулся дым. Огромные кожухи гребных колёс, обшитые резным орнаментом, придавали ему вид нарядной гончей, а тяжёлый балансир машины, выглядывавший над палубой, ходил вверх и вниз, как коромысло, отмеряющее время. Вдоль борта горели фонари, на носу белело выведенное золотом имя. Название мне не понравилось. Троянская пророчица, которой никто не верил. Впрочем, о совпадениях я в последние недели предпочитал не думать.

У трапа стояли трое мужчин.

Они держались чуть в стороне от суеты, вокруг дорожных сундуков, перевязанных ремнями, и по тому, как они стояли, я узнал их прежде, чем Эллис, семенивший рядом, успел открыть рот. Так стоят люди, привыкшие к цеху: широко, чуть косолапя, с руками, которым всегда нужно что-то держать.

— Господа, — сказал Эллис, — мистер Генри Лафайетт. Он сопровождает вас в Англию по поручению мистера Джона. Мистер Генри, ваши оружейники: мистер Хейл, двадцать лет в Спрингфилде и на Харперс-Ферри. Мистер Бриггс, станочник. Мистер Дюкло, стволовик, из Нового Орлеана.

Больше Эллис ничего не добавил, и я не стал спрашивать. Хейл кивнул скупо. Бриггс смотрел на меня быстро и косо и тут же отводил взгляд. Дюкло прижимал к груди ящичек с инструментами, как младенца.

— Господа, — сказал я. — Рад знакомству.

— Взаимно, сэр, — ответил Хейл. Ровно, вежливо, без единой ноты, по которой можно было бы догадаться, что он на самом деле думает.

Но тело моё, чуткое, как сейсмограф, уловило всё. В том, как Бриггс отвёл взгляд, в том, как Дюкло поджал губы, в том, что Хейл не протянул руку. Ни одной грубости. Ни одного слова. Просто тонкая, стеклянная стена вежливости, за которой трое взрослых, много видевших людей рассматривали двадцатидвухлетнего повесу с чековой книжкой и не находили в нём ничего, кроме фамилии.

Мы поднялись на борт. Матросы подхватили сундуки, кто-то крикнул про якоря, и на палубе началась привычная сутолока, которая предшествует отплытию. Я оставил вещи в каюте, первого класса, с бархатной койкой и латунным умывальником, и поднялся наверх, чтобы проститься с землёй. У фальшборта, чуть в стороне, спиной ко мне, стояли мои спутники. Они не слышали, как я подошёл. Ветер уносил половину слов, но вторая половина долетала до меня.