Когда летом люди Пинкертона пришли на Тремонт-стрит искать, кто продал мятежникам чертежи, все чертежи лежали на месте. Ни одного не пропало. Ни одного подозрительного платежа, ни одного внезапно разбогатевшего человека. Мистер Пибоди по-прежнему уходил домой в семь, мистер Кэмпбелл по-прежнему пил по пятницам за королеву, а старый Дуган по-прежнему спал в котельной. Сеньор Альдама в Гаване жаловался своему бостонскому агенту, что второй рояль, при всех его достоинствах, чуть глуховат в басах.

[1] «Бойн-Уотер» — ольстерская протестантская баллада о победе Вильгельма Оранского над католиком Яковом II при Бойне в 1690 году. Для ирландцев-католиков её насвистывание было прямым оскорблением.

[2] Джеймс Вулф Рипли (1794–1870), начальник Артиллерийско-технического управления армии США в 1861–1863 годах. Был противником магазинных и казнозарядных винтовок, опасаясь перерасхода боеприпасов. В августе 1863 года Линкольн лично испытал винтовку Спенсера у Белого дома, а в сентябре Рипли отправили в отставку.

[3] Кристофер Майнер Спенсер (1833–1922), изобретатель магазинной винтовки. Мальчиком работал на шёлковой фабрике братьев Ченни в Саут-Манчестере, штат Коннектикут, где потом сделал первые образцы. Серийное производство Spencer Repeating Rifle Company шло с 1862 года в Бостоне, в здании фабрики роялей Chickering & Sons на Тремонт-стрит.

Глава двадцать шестая. Чанселорвилль

Марш начался ещё затемно, 2 мая, и с первых же минут стало ясно: это не обычное фланговое перестроение, а нечто куда более дерзкое и рискованное. Колонна Джексона — почти тридцать тысяч человек — вытянулась узкой змеёй по единственной пригодной дороге через густой, спутанный подлесок, который местные называли Уайлдернесс, Глушью, и название это оправдывало себя на каждом шагу: деревья стояли так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь листву лишь пятнами, а обочины дороги терялись в переплетении молодой поросли и колючего кустарника.

Приказ был предельно ясен и предельно скуп на подробности: соблюдать тишину, не разводить костров, не курить на марше, избегать любого шума, способного выдать движение такой массы войск противнику, чьи наблюдательные посты, по слухам, стояли всего в паре миль южнее нашего маршрута. Я вёл роту в середине колонны, стараясь держать интервалы, и весь день слушал одно и то же: скрип колёс орудийных упряжек, приглушённый топот тысяч сапог по грунтовой дороге, редкие шёпотом отданные команды — и почти ничего больше. Даже птицы, казалось, примолкли, будто и они чувствовали, что через этот лес движется что-то, чему лучше не попадаться на глаза.

Официально нам не сообщали цели манёвра — рядовому капитану не полагалось знать замыслов командующего корпусом, — но по тому, как менялось направление марша, как колонна забирала всё дальше к югу и западу, огибая позиции северян по широкой дуге, я и без объяснений понимал, куда мы идём и, что важнее, зачем. Я знал это не из донесений, не из разговоров со штабными, а из другого источника, куда более странного и тревожного для человека, шагающего сейчас по этой самой земле, — из книг, прочитанных в другой жизни, в другом веке, задолго до того, как хоть один из этих солдат появился на свет.

Я знал, что этот марш закончится сокрушительной атакой на правый фланг федералов сегодня вечером. Знал, что XI корпус северян, растянутый беспечно вдоль дороги, готовящий ужин, не подозревающий об опасности, будет смят и обращён в паническое бегство одним внезапным ударом на закате. И знал — вот это знание жгло меня куда сильнее любого предвкушения победы, — что случится позже, в тех же сумерках, когда бой на время утихнет: что генерал, ведущий сейчас эту колонну впереди меня, выедет вперёд собственных позиций с горсткой штабных, чтобы разведать местность для ночной атаки, — и не вернётся из этой поездки целым.

Всю дорогу я вынашивал план, как этому помешать, — не изменить саму атаку, не выдать секрет марша, а сделать что-то куда более скромное и, как мне казалось, вполне достижимое: оказаться в нужном месте в нужный час. Ещё утром, пользуясь коротким привалом, я разыскал майора из штаба бригады — не самого близкого мне человека, но достаточно расположенного, чтобы выслушать просьбу без лишних расспросов, — и попросил, сославшись на некий "инстинкт старого солдата", определить мою роту в ночной пикет на правом фланге корпуса, там, где, по моим расчётам, должна была после боя проходить дорога, ведущая к позициям Джексона.

— Странная просьба для человека, который весь день шёл в авангарде, — заметил майор, окидывая меня оценивающим взглядом. — Обычно люди после такого марша мечтают о паре часов сна, а не о ночном дежурстве.

— Считайте это причудой, майор, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее. — У меня их накопилось достаточно за последний год, одной больше, одной меньше — какая разница.

Он усмехнулся — очевидно, вспомнив пятнистые мундиры и прочие мои "чудачества", о которых уже ходили байки по всей армии, — и, не найдя повода отказать, пообещал устроить.

К полудню колонна вышла на Плэнк-роуд, знакомую мне по картам, которые я изучал ещё до этой жизни, и уже в этой — и я почувствовал, как внутри что-то сжалось от узнавания. Каждый пройденный ярд теперь совпадал с текстом, который я читал десятки лет назад в совершенно другом мире, и это ощущение — идти по странице собственной книги, зная наперёд каждый её поворот, — было куда тревожнее, чем любой марш под угрозой обнаружения противником.

Ближе к вечеру колонна начала разворачиваться в боевой порядок — медленно, без суеты, длинными шеренгами скрываясь среди деревьев параллельно дороге, готовясь к тому, о чём пока не подозревал никто, кроме высшего командования, да ещё меня самого. Я расставлял своих людей у кромки леса, привычно проверяя укрытия, патроны, готовность к рассыпному бою, а сам то и дело поглядывал на солнце, клонившееся к закату, отсчитывая часы до того момента, когда, если верить моей памяти, эта тихая, напряжённая тишина взорвётся ружейным и орудийным грохотом.

— Волнуетесь, капитан? — спросил сержант Дойл, заметив, вероятно, что я в этот день был необычно молчалив даже для себя самого.

— Есть немного, — признался я, не вдаваясь в подробности, которые он всё равно не смог бы понять. — Сегодня будет непростой вечер, Дойл. Проверьте ещё раз патроны у людей, и пусть все будут наготове — атака может начаться внезапно, без долгих предупреждений.

Он кивнул и отправился выполнять, а я остался стоять у края леса, глядя сквозь редеющие сумеречные тени в сторону федеральных позиций, до которых теперь было рукой подать, — и думал не столько о предстоящем бое, сколько о том, что случится позже, когда бой утихнет и на смену ему придёт тишина сумерек, та самая тишина, ради которой я и затеял всю эту сложную комбинацию с ночным пикетом.

Где-то там, ближе к голове колонны, генерал Джексон в этот час, вероятно, отдавал последние распоряжения перед атакой, не подозревая, что один из его безвестных ротных командиров вот уже второй день выстраивает целую цепь мелких, почти незаметных усилий с единственной целью — оказаться достаточно близко, чтобы этой ночью, если понадобится, не позволить истории повториться в точности так, как она была написана.

Атака началась ровно так, как я и помнил, — внезапно, без артиллерийской подготовки, без предупреждающего грохота, который обычно возвещал о начале серьёзного наступления. Просто в какой-то момент воздух прорезал протяжный, леденящий кровь вой — знаменитый "Rebel Yell", который я слышал уже не раз за полтора года войны, но который всякий раз заставлял что-то первобытное шевельнуться внутри, — и тысячи серых фигур разом хлынули из леса на ничего не подозревающих федералов.

Картина, открывшаяся передо мной, когда я вывел роту на опушку, была почти комичной в своей неготовности: солдаты XI корпуса, застигнутые врасплох, метались между составленными в козлы винтовками и котелками с ужином, кто-то пытался на бегу натянуть мундир, кто-то просто бросал оружие и бежал, не разбирая дороги, в сторону тыла. Немецкие полки — большая часть этого корпуса состояла из недавних эмигрантов — что-то выкрикивали на своём языке, то ли команды, то ли проклятия, но паника глушила любые попытки организовать сопротивление.