Он утёр лицо ещё раз и посмотрел на меня уже совсем иначе: без прежней приторности, но и без прежней грубости, с тем прямым, деловым уважением, какое выдают только по-настоящему признавая равного. — Мистер Йеремия, видать, не соврал, что вы человек не промах.

Мы ударили по рукам, и его ладонь, широкая, влажная, пахнущая пивом, была неожиданно твёрдой и сухой в самой хватке — рука человека, который, что бы ни говорило о нём прошлое, своё дело знал крепко.

Глава пятнадцатая. Планы матримониальные, часть вторая.

Вечером я принимал в своём кабинете двух ирландцев, которых мне порекомендовал Рэнсом, — оба недавно перебрались из Ливерпуля, оба нуждались в работе и деньгах куда сильнее, чем в щепетильности по поводу способов их заработка.

— Мистер О'Ши, мистер Куинн, — начал я, разложив на столе несколько листов с общими сведениями о заводе в Коннектикуте, — Рэнсом за вас поручился, и я ему доверяю в вопросах, касающихся ваших земляков. Задача, которую я вам предлагаю, не быстрая и не героическая, но оплачивается она соответственно.

Младший, О'Ши, худой, с настороженными глазами человека, привыкшего, что удача редко бывает бесплатной, покосился на старшего, но промолчал, предоставив тому вести разговор.

— Вы едете в Коннектикут устраиваться на завод мистера Спенсера, — продолжал я. — Обычными рабочими, безо всякой спешки, безо всякого интереса к тому, что вас там на самом деле занимает. Ирландцев там охотно берут — руки нужны всем, а вопросов о прошлом никто особо не задаёт. Устраивайтесь, работайте на совесть, заводите знакомства, не привлекайте внимания. Ни в коем случае не расспрашивайте о механизме сразу — это первое, что вас выдаст.

— А чего вам, собственно, нужно от нас, мистер Лафайетт? — спросил Куинн, постарше, с той прямотой, что свойственна людям, повидавшим достаточно, чтобы не тратить время на экивоки.

— Чертежи. Устройство механизма заряжания, допуски, последовательность сборки — всё, что можно скопировать, запомнить, вынести по бумажке, по обрывку, не вызывая подозрений. Это займёт не неделю и не месяц — скорее год, а то и больше. Я не жду от вас чуда за один вечер, я жду методичности.

— А что нам будет, коли поймают? — деловито уточнил О'Ши, не отрывая взгляда от разложенных на столе бумаг.

— Тогда вы двое иностранных рабочих, ищущих лучшей доли, случайно проявивших излишнее любопытство, — ответил я как можно спокойнее. — Обо мне и вовсе речи не пойдёт, если вы будете достаточно осторожны и не станете хранить ничего компрометирующего при себе. Все сведения — только в письмах, и только через условленного человека в Нью-Йорке, ни в коем случае не напрямую сюда, в Джорджию. Обычные письма домой, ничего необычного, если кто и вскроет по пути. Вас выгонят. Приедете назад за расчётом.

Куинн кивнул медленно, обдумывая условия, а затем протянул руку через стол, скрепляя сделку самым простым, без лишних церемоний, жестом, каким подобные люди привыкли улаживать дела, куда более весомые, чем иной джентльменский контракт с печатями.

— По рукам, мистер Лафайетт. Ирландец за хорошие деньги и терпение свое продаст, и терпение чужое перетерпит.

Я пожал протянутую руку, отмечая про себя, как странно и буднично начинаются порой вещи, которым предстоит определить исход целой войны, — не громкими клятвами, а тихим рукопожатием двух эмигрантов в кабинете, готовых годами носить чужую личину ради денег, которых они, вероятно, даже не успели толком себе представить.

Саванна в марте перестаёт быть зимней и ещё не становится удушливой: утренний воздух прозрачный, дубы вдоль площадей одеваются в новую листву поверх старого мха, а по утрам с реки тянет сыростью, которая к полудню превращается в тепло. Я сидел в оранжерее за завтраком, там же, где полгода назад впервые увидел мать в тёмно-сером платье, и Хэтти разливала кофе с той же торжественностью, с какой другие разливают вино для причастия.

На подносе рядом с чашкой лежала стопка писем, и я взялся за неё в том порядке, в каком когда-то читал утренние сводки в Ижевске: сначала плохие новости, чтобы не портить хорошими послевкусие.

Первое было от Рэнсома, написанное размашистым, злым почерком, будто перо царапало не бумагу, а обидчика. «Третья партия автовоспламенилась на складе в ночь на вторник. Сгорел сарай, слава богу пустой, рабочих не было. Причина та же — недомыли. Кислота сидит в волокне глубже, чем кажется на глаз, и лакмус врёт, если не держать его в растворе минут на пятнадцать дольше, чем я думал сперва». Дальше шли цифры: сколько фунтов пошло в брак, сколько потрачено на новую партию хлопка взамен сгоревшей, и в самом конце, одной строкой, без пафоса: «Не сдаюсь. Промывка — это терпение, а терпения у меня, слава богу, в достатке, спасибо судье, что научил». Я улыбнулся. Взрыв склада месяц назад привёл бы меня в ужас; сегодня это выглядело строкой в графе «расход на эксперимент», а не катастрофой. Аналитик во мне давно смирился: там, где нет ни одного взрыва, обычно нет и ни одного результата.

Второе письмо было от Шульца, аккуратным, тесным немецким почерком, без единой помарки — контраст с рэнсомовской яростью бросался в глаза. «Из двенадцати овец, заражённых по методу, о котором мы говорили, восемь получили жёлтую жидкость, четыре — нет, для сравнения. Из восьми выжили шесть, из контрольных четырёх — одна. Цифры малы, герр Лафайетт, выводов пока никаких делать нельзя, но я, признаться, второй месяц не сплю не от бессонницы, а от нежелания спать». Дальше шли протоколы, аккуратно пронумерованные, и приписка внизу: жидкость по-прежнему теряет силу через неделю, и он думает, не дело ли в свете, и заказывает у меня тёмное стекло для склянок. Я отложил письмо и подумал, что человек, три месяца назад просивший чердак как милость, теперь присылает заявки на реактивы с уверенностью главного врача госпиталя.

Третья пачка была скучнее и от того приятнее: сводки из Ливерпуля. Дженкинс, бывший близорукий клерк с чернильными пальцами, теперь подписывался «управляющий конторой» и прислал квартальный отчёт, из которого следовало, что премии по-прежнему растут, а претензии оплачиваются в срок. Комиссионеры прислали то же самое, только суше, в две строки, — Хигсон, судя по всему, считал излишним тратить чернила на вежливость. Ни одного вопроса ко мне. Ни одной просьбы решить, распорядиться, вмешаться.

Я сидел, глядя на три стопки бумаг, разложенные по краю стола, и поймал себя на странном чувстве, которое в прежней жизни назвал бы профессиональной ревностью, если бы вообще признался себе в подобном. За месяц, что я провёл дома, ничего из перечисленного не потребовало моего личного участия. Аптека лечила овец. Контора считала премии. Завод, надо думать, точил детали без меня так же исправно, как и при мне, — я не стал уточнять, потому что вопрос показался мне подозрительно похожим на желание, чтобы это было не так.

— Мистер Генри, вы задумались, — заметила Хэтти, подливая кофе, без всякого вопроса в голосе, просто вслух отмечая факт, как отмечают, что дождь идёт. — Оладьи стынут.

— Уже ем, Хэтти, — сказал я, откладывая письма в сторону.

Она пожала плечами, всем видом показывая, что дела джентльменов её не касаются, лишь бы джентльмен ел вовремя, и вышла с пустым кувшином, а я остался наедине с мыслью, которую вслух точно не собирался произносить ни для кого в этом доме: я построил слишком хорошую машину. Она работает без меня. И часть меня, привыкшая двадцать пять лет быть незаменимой, восприняла это открытие куда менее спокойно, чем следовало бы человеку, который сам же гордился системой, требующей минимум ручного управления.

Записку принёс мальчишка-посыльный из конторы дяди Джона, запыхавшийся, будто бежал всю дорогу бегом, хотя контора была в десяти минутах шага. Бумага была такой же плотной, кремовой, и подпись оказалась такой же скупой: