И посреди всего этого — готовые винтовки. Не десяток, не пробная партия для отчёта самому себе. Первые настоящие серии, аккуратно уложенные в промасленную бумагу, ждущие своего часа в деревянных ящиках, на которых нарочно не было ни одной надписи, способной выдать содержимое случайному взгляду.

Мастер, стоявший у ближайшего станка — человек, которому я доверял ровно настолько, насколько вообще можно доверять человеку, посвящённому в такую тайну, — коротко кивнул мне, не прерывая работы.

— К лету, мистер Лафайетт, — сказал он тихо, не отрывая глаз от детали в руках, — будем давать по полсотни штук в неделю. Может, и больше, если наладим вторую линию.

Я стоял среди этого подземного, полулегального изобилия и думал о том, что всё это — не для абстрактного будущего. Это для моих рот, для тех парней, что неделю назад плевались в пыль, называя мою тактику трусостью, а теперь, быть может, останутся живы именно благодаря тому, что лежит сейчас в этих ящиках. Это для правительства, ещё даже толком не оформившегося в Ричмонде, к которому я намеревался явиться не с прошением о финансировании и не с чертежами на бумаге, а с готовым, работающим, проверенным производством — фактом, который невозможно будет отклонить, отложить или передать более богатому конкуренту.

Оставалось только дождаться выстрела. Одного, конкретного, который расставит всё по местам и снимет последнюю необходимость притворяться, что всё это — просто предусмотрительность разумного промышленника.

Я знал точно, откуда он прозвучит. И знал, что ждать осталось недолго.

* * *

Компанию мы зарегистрировали ещё в ноябре — «Лафайетт Трансатлантик», звучное имя для конторы, которая на тот момент состояла из письменного стола, печати и одного клерка. Но эти два парохода, входившие теперь в устье Саванны под флагами, ещё пахнущими краской, отнюдь не были её первым флотом.

Первыми были три старые калоши — латаные, скрипучие пакетботы, купленные Йеремией по дешёвке ещё в декабре у разорившегося нью-йоркского судовладельца, суда настолько дряхлые, что страховщики Ллойда, взглянув на них, только качали головами и удваивали премию. Мы гоняли их между Саванной и Нассау весь январь и февраль — не ради прибыли, прибыль там была смехотворной, — а ради опыта: отработать саму механику снабжения, бункеровку углём в незнакомом порту, маршруты, приливы и мели у Абако, завести знакомство с портовыми чиновниками, агентами, лоцманами, теми же людьми, без чьей молчаливой благосклонности ни один груз не проходит через колониальную гавань без лишних вопросов. Йеремия провёл на борту этих корыт больше недель, чем дома, и вернулся оттуда, кажется, зная в лицо половину нассауской таможни.

И вот теперь, на исходе февраля, в устье реки заходили уже не старые калоши, а настоящий, новый, с иголочки флот — два стройных, быстрых парохода, построенных под конкретную, тщательно продуманную задачу, а не купленных по случаю на распродаже чужого банкротства.

На пристани собралась приличная толпа — не такая, как на праздновании отделения в Чарльстоне, но всё же достаточная, чтобы заставить меня почувствовать себя неловко от направленных взглядов. Купцы, портовые агенты, зеваки, кто-то из городских газетчиков с блокнотом наготове — все хотели своими глазами увидеть новые суда молодого Лафайетта, о которых по городу уже месяц ходили слухи, обраставшие подробностями быстрее, чем я успевал их опровергать.

Первый пароход — я всё ещё не мог привыкнуть, что у него теперь есть имя, — аккуратно, почти торжественно подошёл к причалу. «Агата», вывели свежей краской на борту, в честь матери, а второй, следом за ним, носил имя «Мэй» — в честь матери Йеремии.

Сама тётя Мэй, стоявшая чуть поодаль в толпе встречающих, узнав об этом заранее, объявила затею чванством и ханжеством — «называть посудины в честь живых женщин, будто мы египетские фараонши, увековечивающие себя при жизни», — но, глядя теперь, как её собственное имя медленно проплывает мимо на борту, выведенное крупными белыми буквами, она всё же украдкой поднесла платок к глазам, сделав вид, что просто щурится от солнца на воде.

Матросы на палубе, завидев встречающую толпу, приосанились так, будто входили не в родной порт, а в завоёванную гавань. Йеремия стоял рядом со мной, довольный до самодовольства, сложив руки на груди.

— Ну что, — сказал он тихо, чтобы слышал только я, — теперь у нас, кажется, действительно есть флот, а не флотилия побирушек.

Пока Йеремия шутил про флотилию побирушек, рядом с нами, там же на пристани, остановился незнакомец — высокий, крепко сложенный мужчина с чёрными усиками, в щегольском, чуть более ярком, чем позволяли строгие саваннские вкусы, сюртуке. Он смотрел на пароходы с тем же интересом, что и вся толпа, но во взгляде его читалось нечто иное — не просто любопытство зеваки, а профессиональная, оценивающая приглядка человека, который и сам разбирается в судах не понаслышке.

— Отличные корабли, осадка низкая, быстроходные — пробормотал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, будто размышлял сам с собой, — а эти площадки на носу и на корме... — он чуть прищурился, скользнув взглядом по пустым укреплённым местам, — очень предусмотрительный заказчик. Весьма.

В его голосе была ирония — лёгкая, почти незаметная, но безошибочно угадываемая тем, кто её ищет, — усмешка человека, который видит чуть дальше, чем положено видеть простому зрителю в порту. Он, кажется, не знал, кто именно хозяин этих судов — просто высказал наблюдение вслух, как высказывают их люди, привыкшие подмечать детали. Договорив, он коротко улыбнулся собственной шутке и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше сквозь толпу, растворяясь среди шляп и зонтиков так же легко, как появился. Я проводил его взглядом, и где-то внутри снова, второй уже раз, шевельнулось то самое смутное, необъяснимое чувство — не узнавание, нет, ничего настолько отчётливого, — а просто ощущение, будто это лицо я уже видел, или слышал о нём, или должен был бы вспомнить что-то важное, связанное именно с этим человеком, но мысль ускользала, стоило попытаться ухватить её покрепче, как ускользает во сне забытое имя.

— Ты его знаешь? — спросил я Йеремию, кивнув в сторону удаляющейся спины.

Тот пожал плечами.

— В первый раз вижу. Видно, кто-то из Чарльстона, судя по выговору.

Я ещё секунду смотрел ему вслед, потом просто отмахнулся от неясного тревожащего чувства, списав его на усталость и слишком долгий, слишком насыщенный месяц, и вернулся к более насущным заботам дня.

Глава двадцать первая. Армия и Правительство

Бумаги пришли с утренней почтой — плотный пакет с гербовой печатью ополчения штата, и когда я развернул его за завтраком и вслух прочитал: «капитан Генри Лафайетт», за столом на мгновение стало тихо, а потом разразилась буря совершенно противоположного свойства.

Мать всхлипнула первой — беззвучно, прижав ладонь ко рту, и я увидел, как в глазах у неё разом смешались гордость и что-то куда более тревожное, чего она даже не пыталась скрыть. Сёстры, наоборот, завизжали от восторга так, что бедная Хэтти за дверью, наверное, решила, что случился пожар: Октавия вскочила, роняя салфетку, Корделия захлопала в ладоши, требуя немедленно рассказать, будет ли у меня своя сабля и когда шить новый мундир.

Отец не сказал ничего до тех пор, пока весь этот восторженный гвалт не начал стихать сам собой. Он просто взял у меня бумагу, пробежал глазами, аккуратно сложил вдвое и положил рядом со своей тарелкой — тем же движением, каким убирал утреннюю газету, будто это была ещё одна деловая корреспонденция, а не судьба его единственного сына.

— Капитан, — произнёс он наконец, и в голосе его не было ни радости, ни гордости, только сухая, тяжёлая констатация. — Что ж. Поздравляю.

— Уильям, — начала было мать, явно уловив холод в его тоне.

— Это всё детские игры, — сказал он, не глядя ни на неё, ни на меня, глядя куда-то в окно, за которым уже вовсю светило по-весеннему яркое мартовское солнце. — Мундиры, парады, чины, которые раздают направо и налево всякому, у кого есть деньги на обмундирование целой роты. Дай бог, чтобы игры этим и ограничились.