Он поднялся из-за стола, не притронувшись к остывающему кофе, и вышел, оставив за собой неловкую тишину, что всегда наступает после слов, которые все предпочли бы не услышать, но каждый в глубине души знал, что они правдивы.

* * *

Первый раз мы с Шульцем ездили в Медицинскую ассоциацию Джорджии ещё в январе — тихо, незаметно, без всякой помпы, разложили на длинном столе перед десятком сдержанных, скептически настроенных джентльменов в чёрных сюртуках записи, образцы, отчёт о случае Петтигрю и других. Нас выслушали вежливо, задали пару вопросов из приличия, кто-то даже похвалил "любопытную гипотезу", и на этом всё закончилось — вежливый кивок, рукопожатие, и полное молчание в последующие недели. Тогда это меня даже не удивило: мирное время не торопится признавать чудеса, особенно исходящие от двадцатидвухлетнего плантатора и опального немецкого аптекаря.

Второй визит, в конце марта, был совсем другим. Комната та же, стол тот же, но лица за ним уже не источали прежней скуки. Едва мы вошли, я почувствовал разницу — не в приветствии, оно было столь же вежливым, сколь и в прошлый раз, а во взглядах, которые теперь задерживались на наших папках чуть дольше положенного.

Слово взял председатель — пожилой доктор Уэсли, тот, что в январе назвал наш метод "любопытной гипотезой", а сегодня даже не пытался скрыть нетерпения.

— Капитан Лафайетт, доктор Шульц, — начал он без долгих предисловий, — с января многое изменилось, полагаю, это не укрылось от вашего внимания. Джорджия вышла из Союза. По всем признакам, конфликт неизбежен, и когда он начнётся, к нам повезут не единичных фабричных рабочих с заражённой рукой, а сотни, возможно, тысячи раненых с точно такими же ранами, только полученными не от заводского станка, а от пули или штыка. — Он побарабанил пальцами по столу. — Расскажите нам снова. На этот раз, будьте уверены, мы слушаем внимательно.

Я покосился на Шульца — тот весь подобрался, как охотничий пёс, почуявший наконец добычу после долгого голодного ожидания, — и мы начали заново, с самого начала: метод получения, дозировка, случаи выздоровления, всё то же, что говорили два месяца назад слово в слово. Только теперь после каждой фразы следовали вопросы, быстрые, деловые, конкретные — сколько времени занимает культивирование, сколько сырья нужно на одну дозу, можно ли наладить производство в достаточном объёме, сколько будет стоить снабдить хотя бы один военный госпиталь.

— Джентльмены, — сказал доктор Уэсли, когда мы закончили, обводя взглядом коллег, которые уже переглядывались между собой с тем особым, деловитым волнением, что бывает у людей, внезапно осознавших упущенную выгоду, — думаю, я выражу общее мнение, если скажу: в январе мы совершили ошибку. Не повторим её дважды.

Он повернулся ко мне, и в глазах его читалось уже не снисхождение, а нечто похожее на азарт.

— Контракт, о котором мы говорили, — сказал он, — будет готов к середине марта. Постарайтесь, капитан Лафайетт, чтобы к тому времени ваше производство было готово ровно настолько, насколько готовы, кажется, ваши бравые солдаты. Двадцать тысяч в год, — уточнил доктор Уэсли, протягивая мне лист с предварительными условиями. — Не более того, пока препарат не докажет себя в больших масштабах, чем пара десятков случаев на фабрике. Но, капитан Лафайетт, — он посмотрел на меня поверх очков, и в голосе его прозвучало что-то похожее на предостережение, — считайте это лишь началом. Если то, что вы показали нам сегодня, подтвердится хотя бы на десятой доле того, что нас, боюсь, ожидает впереди, — этот контракт покажется вам смехотворным по сравнению с тем, что за ним последует.

Я поблагодарил, пожал протянутые руки, подписал, где требовалось, и вышел на улицу вместе с Шульцем в том странном, раздвоенном состоянии духа, которое, кажется, преследовало меня весь этот год всё чаще: удовлетворение сделки соседствовало в груди с чем-то куда более тяжёлым и стыдным. Я строил производство, зная это заранее, — и не мог решить, было ли это милосердием или просто ещё одной формой того самого холодного расчёта, который я в себе так боялся однажды перестать замечать.

Гартридж своё слово сдержал — не прошло и месяца, как он устроил показательные манёвры для губернатора лично, воспользовавшись случаем: Джозеф Браун объезжал прибрежные гарнизоны с инспекцией, и Саванна оказалась одной из остановок.

Поле за городом с утра было оцеплено, и вся моя рота — уже не десяток недовольных фермерских сынков, а полсотни обученных, притёршихся друг к другу за месяцы муштры стрелков — выстроилась в ожидании, стараясь не выдавать волнения. Я и сам старался не выдавать своего, хотя внутри всё сжималось: то, что должно было произойти сегодня, было первым по-настоящему публичным испытанием и роты, и тактики, и — что куда важнее и опаснее — самих винтовок, извлечённых наконец из подвального цеха на свет.

Губернатор Браун оказался человеком некрупным, сухощавым, с цепким, оценивающим взглядом юриста, привыкшего искать выгоду штата в каждой мелочи прежде, чем в чём-либо ещё. Он слушал вступительное слово Гартриджа вполуха, куда больше интересуясь тем, что происходило на поле, чем красноречием полковника.

— Показывайте, — коротко бросил он, не тратя времени на любезности.

Я подал команду. Рота рассыпалась по полю привычным уже строем — не плотной шеренгой, а редкой цепью, укрываясь за складками местности, — и по второй команде открыла огонь по мишеням, выставленным в трёхстах шагах.

Разница была слышна раньше, чем видна. Обычная пехота, вооружённая дульнозарядными мушкетами, дала бы один слитный залп и надолго замолчала, перезаряжаясь долгие, томительные секунды. Мои стрелки стреляли волнами, беспрерывно, один за другим, перезаряжая новые магазинные винтовки движением, которое отнимало не больше пары секунд, — и над полем стоял не грохот единичного залпа, а плотный, почти сплошной треск, будто горел сухой хворост.

Браун молчал добрую минуту после того, как стрельба стихла, глядя на пробитые в щепу мишени.

— Сколько выстрелов в минуту способен сделать один человек с этим оружием? — спросил он наконец, обращаясь не к Гартриджу, а прямо ко мне.

— В умелых руках — до пятнадцати, ваше превосходительство, — ответил я. — Против трёх, много четырёх, с обычным мушкетом.

— И откуда, — губернатор прищурился, разглядывая ближайшую винтовку, которую один из моих людей поднёс ему на осмотр, — у молодого плантатора из Саванны производство подобного оружия? Насколько мне известно, ничего похожего в Джорджии прежде не выпускали.

Я почувствовал знакомое, уже привычное напряжение — тот вопрос, который мне, кажется, суждено было слышать от каждого мало-мальски проницательного человека в этом штате, — но на этот раз ответ у меня был готов заранее, отрепетирован не хуже, чем перед дядей Джоном.

— Предусмотрительность, ваше превосходительство. И желание, чтобы мои парни вернулись домой к своим семьям.

Браун долго смотрел на меня, потом на винтовку в своих руках, потом снова на меня — и в этом взгляде читался тот же холодный, практический расчёт, что я так хорошо знал по семейным советам.

— Мистер Лафайетт, — сказал он наконец, возвращая оружие адъютанту, — думаю, нам с вами стоит поговорить отдельно. У штата Джорджия, боюсь, скоро возникнет нужда в куда большем количестве подобных винтовок, чем одна рота ополчения.

Разговор с губернатором дядя Джон устроил у себя — не в конторе, а именно дома, в той самой гостиной, где полгода назад собирались все мужчины семьи слушать новости об избрании Линкольна. На этот раз ковёр был другой, свечи другие, и настроение — совсем другое: деловое, почти праздничное.

Браун вошёл без всякой официальности, свойственной их первой встрече на поле, — пожал дяде Джону руку крепко, по-свойски, с той короткой, выверенной сердечностью, что бывает между людьми, знающими друг друга слишком давно, чтобы тратить время на церемонии.

— Джон, — сказал он, усаживаясь в предложенное кресло без лишних уговоров, — сколько лет мы с тобой знакомы? Двадцать?