— Я согласна с Джоном — Она отпила глоток. — В четверг у миссис Пикеринг небольшой приём. Будет хорошо, если ты появишься. Там будут её племянницы. Из Бостона. Очень достойные девицы, из хороших семей, с хорошими связями и, что немаловажно, с хорошей репутацией.

Мать тихо звякнула ложечкой о блюдце.

— Разумеется, тётя, — сказал я. — Почту за честь.

— Разумеется, — согласилась Мэй, и в этих словах захлопнулась крышка.

Из дома я вышел через кухню, как выходят из осаждённой крепости, оставив гостиную на попечение мамы. Через двадцать минут я уже стучал в дверь конторы, где сидел Йеремия. Он принял меня в комнате с видом на порт, среди гроссбухов и образцов хлопка в стеклянных банках, стоя у окна, и рассматривая на просвет пробирку с волокном. Он обернулся, когда я вошёл.

— Генри. Вид у тебя, как у человека, бежавшего от пожара. Что горит?

— Всё. Мне нужно в Ливерпуль. Срочно.

— Срочно, — повторил он с интересом. — У тебя же там страховая и какие-то небольшие конторы... Что-то случилось?

— Пока нет. — Я прикрыл дверь. — Мне нужно, чтобы случилось. Аврал, бедствие, шторм, банкротство, какая-нибудь война на худой конец. Чтобы дядя Джон сам, лично, приказал мне немедленно отплывать. И чтобы это выглядело серьёзно.

Йеремия наконец обернулся. Несколько секунд он изучал меня с ленивой внимательностью, потом в углах рта появилась ухмылка, отвратительно понимающая.

— А-а-а, — сказал он. Я промолчал.

— Она у вас в гостях? — Он тихо, с наслаждением рассмеялся. — Что, mama взялась за тебя? Понимаю, Генри. Это похуже медвежьего капкана: в капкан если попал, то хоть можно отгрызть себе ногу. Меня она в своё время чуть не окрутила с дочкой одного банкира из Филы. Спасло меня только то, что девица оказалась умнее нас обоих и сама сбежала с любовником в Техас.

— Значит, поможешь?

— Не дрейфь. Я всё устрою. — Он подошёл к столу, взял перо и задумчиво постучал им по подбородку. — Скажем так: в Ливерпуле «внезапно» обнаружится проблема с залогом по последней партии хлопка. Письмо придёт вечерней почтой, я позабочусь, у меня были где-то их печати... Отец прочтёт что «требуетсяличное присутствие представителя» и тебя же первого вспомнит, потому что больше никого у нас свободного нет. Страховая теперь твоя, комиссионеры твои. Проблемы тоже.

— Это не слишком?

— Слишком, — согласился Йеремия. — Именно поэтому сработает. Отец любит настоящие проблемы. Он в них видит смысл жизни.

Он посмотрел на меня и ничего больше не сказал. Ни про услугу, ни про то, что я буду должен. Но это и так читалось между строк, в конце концов, я провёл в корпоративных играх больше лет, чем Йеремия прожил на свете.

Глава седьмая, в которой Генри отправляют в Ливерпуль.

Записка от дяди Джона пришла с рассветом, на плотной кремовой бумаге, в две строки: «Генри. В контору. К восьми. Д. Л.» Подпись была без росчерка. Я не спал почти всю ночь. Хэтти, заглянувшая в шесть с подносом, осмотрела меня, вздохнула и молча положила на кровать чистую рубашку, будто провожала на плаху. Кофе я выпил стоя. Отец за завтраком не сказал ни слова, только посмотрел поверх газеты и слегка кивнул. Йеремия сработал быстро: вечерняя почта, очевидно, уже легла на стол патриарха.

Контора Лафайеттов стояла на Бэй-стрит, над самой набережной, и была, пожалуй, самым большим зданием, которое я видел в этом городе. Четыре этажа серого камня и кирпича, белые колонны портика, широкие ступени, по которым в этот утренний час поднимались люди в чёрных сюртуках с кожаными портфелями. Над входом, без вывески и без лишних слов, был выбит в камне один-единственный знак: сплетённые буквы «L». Всем, кому нужно, и так было известно, чьё это здание.

Я поднялся по ступеням и вошёл, и остановился. Мне приходилось бывать в разных офисах: в петербургских банках с мраморными холлами, в ижевских заводоуправлениях с портретами ветеранов, в переговорных с видом на Сити и в стеклянных аквариумах, где менеджеры среднего звена делают вид, что заняты. Так вот, здесь было то же самое. Без стекла, без пластика, без гудящих кондиционеров. Но то же.

Огромный главный зал в два этажа высотой, с высокими окнами и балконом по периметру, был полон людей. Клерки сидели за длинными конторскими пультами, склонившись над гроссбухами, и скрип перьев стоял такой, будто где-то работала гигантская мельница. Вдоль стен на подставках висели грифельные доски, испещрённые цифрами: цены на хлопок в Ливерпуле, Нью-Йорке и Новом Орлеане, курсы фунта и франка, движение судов. Мальчишки-посыльные в форменных куртках носились между столами с бумагами, вскрикивая «дорогу!», и никто ни разу не столкнулся. В углу стоял телеграфный аппарат, вокруг которого всегда, что бы ни случилось, толпились трое-четверо, и когда он начинал стучать, все головы поворачивались туда, как подсолнухи.

Никто не улыбался. Все ходили с деловыми лицами, которые я в прежней жизни называл «выражением понедельника»: сосредоточенными, хмурыми, слегка обиженными на весь мир. Кто-то вполголоса, но ядовито ругался на бухгалтера из-за неверной суммы. Кто-то шипел в сторону соседа: «Я же говорил тебе про этот вексель». Двое молодых людей у окна яростно, шёпотом, спорили о курсе, размахивая карандашами. Пахло чернилами, сургучом, нагретым деревом и застарелым кофе. Мне вдруг стало смешно. Это была корпорация. Настоящая, живая, злая, с интригами, дедлайнами, недовольными сотрудниками и начальством на третьем этаже. Только вместо презентаций были гроссбухи, вместо почты посыльные, вместо звонков телеграф. Двадцать первый век, если вычесть из него электричество. Меня заметили. Разговоры не смолкли, но что-то в шуме изменилось: взгляды скользнули по мне, задержались и разошлись с любопытством. «Младший Лафайетт», и что-то еще про тиф. Шёпот шёл по залу волной, и я поймал себя на том, что держу спину прямо и подбородок чуть выше, чем привыкло тело.

У моего локтя, откуда ни возьмись, возник сухопарый человек лет сорока с тонким лицом и чернильным пятном на манжете.

— Мистер Генри? Меня зовут Эллис. Мистер Лафайетт ожидает там. Прошу за мной.

Мы поднялись на третий этаж по широкой лестнице с дубовыми перилами, мимо портретов в золочёных рамах: суровые мужчины в старомодных сюртуках смотрели на меня со стен с видом кредиторов. Мой предок Пьер, основатель. Его сын. Внук. Каждый следующий выглядел чуть жёстче и чуть богаче предыдущего. В конце галереи висело пустое место, и я догадался, для кого оно приготовлено.

Кабинет дяди Джона оказался огромным, светлым и почти пустым. Три окна во всю стену, за ними порт: лес мачт, дым пароходов, вереница подвод у причалов. Тяжёлый письменный стол из мореного дуба, кожаное кресло, глобус, карта мира на стене с красными булавками. И больше ничего. Ни безделушек, ни фотографий, ни цветов. Пространство, в котором человек занят делом, а не собой.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел вниз, на набережную.

— Закрой дверь, Генри.

Эллис исчез. Я закрыл.

— Садись.

Я сел. Он не обернулся ещё некоторое время, и я успел заметить, как на подоконнике, рядом с его рукой, лежит вечерняя почта, вскрытая и разглаженная. Йеремия не подвёл.

— Я бы не хотел бросать тебя сразу на глубину, — сказал дядя Джон, наконец повернувшись. Голос его был сух и ровен, как всегда. — Я думал, ты походишь здесь, приглядишься, разберёшься с делами. Но в Ливерпуле случилась ситуация. — Он подошёл к столу и положил ладонь на письмо. — Залог по последней партии хлопка. Английский банк требует пересмотра условий и присутствия представителя клана, иначе замораживает линию. Ничего катастрофического. Если дело не запускать, конечно.

— Ясно, сэр.

— Посылать некого. Твой отец нужен здесь, Роберт в Чарльстоне, мои сыновья заняты своими участками. — Он сел, положил перед собой сцепленные руки и посмотрел мне прямо в глаза. — Так что едешь ты.