Роберт вышел проводить нас лично — редкая честь, если судить по тому, как удивлённо приподняла бровь тётя Мэй. Он стоял на платформе прямой, сухой, и когда подошла моя очередь прощаться, сказал коротко, без предисловий, как говорил всегда:

— Мы с Джоном рассмотрели вопрос об увеличении лимита. И в Лондоне, и здесь. Финчли получит новые распоряжения на этой неделе.

Я не сразу нашёлся с ответом — новость была из тех, что стоило бы обсуждать в кабинете за закрытой дверью, а не на перроне под свистки паровоза, но Роберт, судя по всему, не видел разницы между кабинетом и вокзалом, если дело касалось цифр.

— Благодарю, сэр, — сказал я. — Это... своевременно.

— Своевременно, — согласился он сухо, — потому что твои расходы, Генри, растут быстрее, чем я успеваю их одобрять, а быстрее меня в этой семье никто расходов не одобряет. — В его голосе не было ни намёка на шутку, и всё же это было ближе всего к юмору, что я когда-либо слышал от Роберта Лафайетта. — Кроме того, у нас есть партнёры в Нассау — торговый дом, с которым Джон ведёт дела ещё… давно ведет. Через них тоже можно будет кредитоваться, и по ставке ниже, чем у большинства лондонских контор. Я пришлю тебе имя и условия отдельным письмом.

Я постарался, чтобы лицо осталось таким же ровным, каким подобает быть лицу племянника, выслушивающего рутинную деловую новость, но внутри аналитик уже вовсю пересчитывал последствия. Ещё один канал, официальный, дешёвый и притом территориально ближайший к Хигсону, — это меняло расклад значительнее, чем короткая фраза Роберта могла показаться со стороны. Заём у Стаббса больше не выглядел единственным способом свести концы с концами; теперь он выглядел просто первым из нескольких, и от этой мысли где-то внутри полегчало настолько, что я едва не позволил себе улыбнуться прямо на перроне, что было бы решительно не по чину серьёзности момента.

— Это очень кстати, сэр, — сказал я вместо этого. — Благодарю вас и дядю Джона.

— Не меня благодари, — сказал Роберт, уже отворачиваясь к подошедшему кондуктору. — Цифры сами за себя говорят, если их вовремя смотреть. Счастливого пути, Генри.

Поезд тронулся, унося нас обратно в Саванну вместе с горой чемоданов, коробкой варенья, охотничьим рогом и — что было куда ценнее всего перечисленного — тремя новыми кредитными линиями.

* * *

Поезд мерно стучал колёсами, и впервые за неделю в вагоне царила настоящая, ничем не омрачённая тишина — не тревожное молчание Корделии, поклявшейся не разговаривать, а самое обычное, усталое довольство людей, вернувшихся с удачной охоты.

— Что ж, — произнесла тётя Мэй, поправляя шаль на коленях с видом человека, подводящего итоги квартала, — поездку в целом можно считать успешной. Корделия показала себя приличной барышней, хотя временами и излишне разговорчивой. Ты, Генри, не опозорил фамилию, хотя определённо добавил мне пару седых волос своим рассказом про шляпки. В целом же — я довольна.

— Благодарю, тётя, — сказал я со всей возможной скромностью.

Корделия, сидевшая напротив, до этой минуты безмятежно смотревшая в окно, вдруг слегка порозовела и произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь, тем деланно-небрежным тоном, каким пытаются скрыть, что фраза готовилась заранее:

— А мне понравился тот артиллерист. Племянник Пикенсов. Лейтенант... как его... Альберт, кажется – она изо всех сил старалась показать, что не запомнила его имя. Получилось из рук вон плохо, потому что в купе на секунду стало так тихо, что стук колёс показался оглушительным.

— Корделия Лафайетт, — произнесла скандализованная тётя Мэй тоном, каким объявляют о начале дуэли, — о подобных симпатиях не говорят вслух. Тем более при мужчинах. Даже при собственном брате, будь он трижды снисходителен к твоим глупостям. Это в высшей степени неприлично, и я поражена, что мне вообще приходится объяснять тебе столь очевидные вещи.

Она произнесла это со всей полагающейся суровостью, но я, наблюдавший за ней достаточно долго, чтобы различать оттенки её интонаций, уловил в самом конце фразы едва заметное смягчение — тот же тон, каким она, наверное, отчитывала собственных детей за шалости, которые втайне находила забавными.

— Прости, тётя, — сказала Корделия, опустив глаза с видом, куда менее раскаянным, чем того требовали приличия.

— Впрочем, — продолжила Мэй после паузы, уже другим голосом, почти игривым, — должна признать: молодой человек держится безупречно, из хорошей семьи, и артиллерия — не самый худший род службы, если уж выбирать среди военных. У него, по крайней мере, есть манеры, чего не скажешь о большинстве кавалеристов, воображающих себя героями только оттого, что умеют держаться в седле. — Она бросила на племянницу короткий, почти одобрительный взгляд. — У тебя недурной вкус, милая. Признаю.

Корделия просияла так, будто ей вручили орден.

— Впрочем, — тут же добавила Мэй, возвращая себе прежнюю чопорность, — это ровным счётом ничего не решает. Выбором мужа для тебя займутся твой отец и дядя Джон, когда сочтут нужным, и не раньше. Твои симпатии, дорогая, — это информация к сведению, а не потакание капризам. Так что не спеши вышивать инициалы на платках.

— Да, тётя, — сказала Корделия уже совершенно счастливым голосом, из чего я заключил, что информация, принятая к сведению, её вполне устраивает в качестве первого шага.

Глава семнадцатая, в которой Генри являет чудо.

Ужинали на веранде — идея матери, воспользовавшейся первым по-настоящему тёплым майским вечером, чтобы вытащить всю семью на воздух. Столы вынесли в сад, фонари развесили между магнолиями, доктора Рейнольдса усадили по правую руку от отца в знак особого расположения, а сёстры, отобедав раньше положенного из-за нетерпения, гоняли волан на лужайке под возмущённые окрики Хэтти, следившей, чтобы никто не порвал платье. Воздух пах жасмином и печёной уткой, где-то в кустах стрекотали первые в этом году цикады, и всё это вместе выглядело настолько безмятежно, что аналитик во мне, привыкший не доверять безмятежности дольше десяти минут, невольно насторожился заранее, ещё до того, как случилось хоть что-то.

Случилось это у калитки. Сначала я услышал голос — задыхающийся, срывающийся, — а потом увидел саму женщину: молодую, но уже иссушенную той особой бедностью, что старит быстрее любых лет, в застиранном платье, с волосами, выбившимися из-под чепца, и с лицом, распухшим от слёз настолько, что глаза превратились в две узкие щели. За её юбку цеплялся чумазый мальчонка лет пяти, босой, перепуганный, прижимавшийся к матери так, будто весь мир вокруг состоял исключительно из опасностей.

— Мисс Агата! — выкрикнула она, минуя лакея, попытавшегося её остановить, и падая чуть ли не на колени прямо на садовую дорожку. — Мисс Агата, ради Христа, помогите! Я отработаю, где скажете отработаю, хоть до смерти, только помогите!

Мать поднялась из-за стола, встревоженная и уже начавшая распоряжаться, чтобы женщину усадили и дали воды, но та не садилась, продолжая говорить сбивчиво, взахлёб, будто боялась, что её остановят прежде, чем она успеет договорить главное.

— Муж мой, мисс Агата, Джейкоб, он на пороховом заводе работает, у мистера Генри, — она кивнула в мою сторону, даже не глядя, будто имя было достаточным паролем, всё объяснявшим — руку порезал ещё на той неделе, о железку какую-то, ерунда была, царапина просто, а теперь... — голос её сорвался в рыдание, — теперь рука вся чёрная, жар такой, что бредит, не узнаёт никого, а у нас трое детей, мисс Агата, младшему и пяти нет, если Джейкоб помрёт, мы ж все с голоду помрём, некому будет кормить...

Мальчик у её ног заплакал, тихо, беззвучным плачем, как плачут дети, слишком долго слушавшие плач взрослых.

За столом воцарилась тишина, что бывает, когда идиллия натыкается на что-то, чему в там не находится места. Сёстры на лужайке замерли с воланом в воздухе. Отец отложил вилку. Доктор Рейнольдс, до этого мирно потягивавший вино, поднялся первым, ещё до того, как кто-либо успел его позвать, — привычка человека, для которого подобные сцены давно стали частью профессии, а не исключением из вечернего распорядка.