Аналитик во мне не спал ни секунды все эти два часа, тщательно отслеживая каждое сказанное слово, как канатоходец отслеживает натяжение троса. Но вино, тепло камина и редкое, почти забытое чувство, что тебя слушают не как отчитывающегося должника, а как равного, притупили бдительность сильнее, чем мне бы хотелось признать. К концу второго часа Роберт отставил бокал, помолчал, глядя на огонь, и произнёс негромко, без вопросительной интонации:

— Ты говоришь обо всём этом так, будто уже знаешь, чем оно кончится, Генри.

Комната стала очень тихой. Я слышал, как потрескивает полено, как где-то в доме бьют часы, и чувствовал, как аналитик внутри меня выдал короткий, ледяной сигнал тревоги за долю секунды до того, как я успел открыть рот.

— Наверное, сэр, я просто присматриваюсь к тому, как ведёте дела вы, отец и дядя Джон, — сказал я. — Ни один из вас не тратит ни цента, не обдумав наперёд два-три хода, и, глядя на это, я, кажется, перенял привычку быстрее, чем сам заметил. А после того, как узнал, что наш собственный порт мелеет так, что торговое судно может застрять на баре в двух шагах от причала, — я, признаться, разучился верить, что всё пойдёт так, как задумано. Я хочу готовиться к худшему заранее. Обычно из десяти таких приготовлений девять оказываются пустой тратой денег. Обидно, но так устроена жизнь.

Роберт долго смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни подозрения, ни одобрения — только та же самая холодная, бухгалтерская оценка, с которой он, наверное, смотрел на каждую цифру в каждой из своих книг.

— Десятое приготовление того стоит, — сказал он наконец, — если угадаешь, какое из десяти. — Он поднялся, давая понять, что вечер окончен. — Хорошая работа, Генри. Продолжай в том же духе.

Я поднимался к себе по узкой лестнице дома дяди Роберта с ощущением, что меня вывернули наизнанку, выжали, потом вывернули назад и выжали ещё раз, для верности. Я перебирал в памяти каждую сказанную фразу, пытаясь понять, где именно проходит граница между тем, что я рассказал осознанно, тем, что вырвалось само, и тем, о чём Роберт догадался без единого прямого слова с моей стороны. Единственное, в чём я был твёрдо уверен: слова «война» я не произнёс ни разу за весь вечер. Но, укладываясь спать, я честно признался себе, что это единственное, за что я мог поручиться, и что чудо, удержавшее меня на этой стороне черты, было куда более хрупким, чем мне хотелось бы для крепкого сна.

Среди бесконечной вереницы гостиных, в которые меня водили следующие три дня, лица и имена слились в один сплошной вихрь кружев и вееров, и я честно признаюсь: имя барышни, сидевшей рядом со мной на диване у Пикенсов в тот вечер, я забыл раньше, чем она договорила первое предложение. Помню только веснушки, слишком настойчивый цветочный парфюм и голос, поставленный на скорость профессионального аукциониста.

— ...а вон тот мужчина, видите, у окна, — она склонилась ко мне почти доверительно, обмахиваясь веером так стремительно, будто от этого зависела её собственная жизнь, — это мистер Батлер, отец. Такое горе у бедного старика, мистер Лафайетт, такое горе. У него ведь был старший сын... — она понизила голос до театрального шёпота, — мы даже имени его при отце не упоминаем, это совершенно немыслимо. Обесчестил невинную девицу, представляете, а потом отказался на ней жениться, как подобает порядочному человеку, а когда её брат вызвал его к барьеру защищать честь сестры — застрелил беднягу насмерть. Хладнокровно! На месте! И хоть бы что ему, укатил после этого куда-то на Запад, будто и не натворил ничего. Отец с тех пор слова о нём не говорит, только седеет с каждым годом всё сильнее, бедный, бедный мистер Батлер…

Я кивал в нужных местах, изображая подобающее случаю неодобрение, думая при этом больше о завтрашнем разговоре с Робертом, чем о судьбе несчастного отца, и не заметил, в какой момент барышня успела перескочить с чужой семейной трагедии на шляпку кузины Эстер.

— Прошу прощения, — сказал я барышне, имя которой так и не вспомнил ни тогда, ни позже, — вы говорили про шляпку? Если уж на то пошло, один из моих пароходов идёт из Франции со станками для завода, но свободный объём в трюме жалко было гонять пустым, вот и забили его заодно кое-чем из дамской моды — вещи дорогие, а весят всякую мелочь, места много не занимают. Там, кажется, упоминали что-то и про шляпки этого сезона.

Сказано это было почти шёпотом, вскользь, как бросают случайную фразу в разговоре, который тебя уже не занимает. И тем не менее — клянусь, я не преувеличиваю — не прошло и десяти секунд, как в радиусе доброй сотни футов не осталось ни одной барышни, которая не повернула бы ко мне голову в одинаковом, слаженном, почти военном движении. Законы физики применительно к распространению звука явно не действовали в чарльстонских гостиных: слово «Франция» разносилось быстрее, чем звук выстрела, и куда дальше, чем позволяла моя собственная громкость.

Меня обступила стая. Стая хотела знать. Стая была голодна. Стая хотела новинок – шляпок, картинок, информации – любой ценой. Мисс такая-то хотела знать, когда именно я бывал во Франции и что там сейчас носят. Мисс сякая-то интересовалась, правда ли, что в Париже уже отказались от кринолинов такой-то ширины, вне всяких приличий показывая на себе. Третья, чьего имени я не разобрал за общим гулом, требовала подробностей о цвете сезона с настойчивостью следователя, ведущего допрос. Я честно попытался объяснить, что во Франции лично не был ни разу и сужу обо всём исключительно по донесениям агентов, но это признание потонуло в общем шуме не хуже, чем тонет одинокий голос разума на бирже в день паники.

Спасение пришло с той стороны, откуда я меньше всего ожидал: матери, тётушки и няньки, до этого мирно щебетавшие у стен, отреагировали с быстротой и слаженностью абордажной команды. Каждая барышня была подхвачена под локоть, развёрнута и уведена на пару шагов в сторону под аккомпанемент возмущённого шёпота: «Немыслимо, так себя вести», «Молодому человеку положено самому проявлять интерес, а не наоборот», «Что о вас подумают, если вы будете бросаться на первое упоминание всяких тряпок». Барышни расходились без воодушевления, бросая на меня прощальные взгляды, полные искреннего сожаления о загубленной парижской теме.

Тётя Мэй, наблюдавшая за всей этой сценой с дивана в углу, не сказала ничего, но улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему, не той ледяной вежливостью, которой она обычно одаряла общество, а чем-то куда более довольным, почти хищным. Я поймал этот взгляд и прочёл в нём безошибочно: мальчик наконец-то начал интересовать девочек. Список с фамилиями, о котором сёстры предупреждали меня ещё в Саванне, судя по всему, только что пополнился десятком новых строчек, и виноват в этом был исключительно мой длинный язык и один несчастный пароход, который, между прочим, вёз в трюме в основном сталь и хинин, а а были ли там шляпки я и сам не был уверен, — но объяснять это тёте Мэй в её нынешнем настроении было бы примерно так же полезно, как объяснять урагану, что он неверно спланировал маршрут.

* * *

К моменту отъезда багажа оказалось едва ли не больше, чем в день приезда, что теоретически должно было противоречить законам логики, но чарльстонское гостеприимство, судя по всему, эти законы в грош не ставило. К сундукам тёти Мэй и Корделии прибавилась ещё добрая дюжина свёртков и коробок: бонбоньерки с засахаренными фруктами от одной родственницы, отрез французского кружева от другой, банка какого-то особого чарльстонского варенья, которое, по уверению дарительницы, «просто необходимо было попробовать всей Саванне», книга стихов в потёртом переплёте — подарок кого-то из дальних Лакасеттов, обнаружившего во мне, по слухам, «неожиданную начитанность», охотничий рог с гравировкой от одного из кузенов, и, в довершение всего, корзинка засахаренного миндаля с просьбой от седьмой воды на киселе по материнской линии — кажется, мамины кузины, чьё родство я так и не сумел толком отследить, — передать гостинцы от сестёр Робийяр и передать их лично, «раз уж молодой человек всё равно там живёт, а бедняжки давно никого из вас не видели». Я кивнул, пообещал, и тут же забыл об этом поручении, погребённом где-то между вареньем и охотничьим рогом в общей куче вещей, которые предстояло не растерять по дороге. Носильщики таскали всё это с тем же обречённым усердием, что и по прибытии, только теперь, кажется, вздыхали ещё тяжелее.