— Рассыпным строем, вперёд! — крикнул я, и моя рота, привычная к такому порядку куда больше остальных, устремилась в разрывы между деревьями, обгоняя более скованные, привыкшие к сомкнутому строю соседние подразделения – и добавил ставшую нашим талисманом шутку – Кого убьют, добавки к каше на ужин не получит!

Мы двигались короткими перебежками от укрытия к укрытию — стволы деревьев, поваленные брёвна, невысокие насыпи, — стреляя точно и экономно там, где обычные роты тратили патроны залпами в белый свет, лишь бы создать видимость огня. Я видел, как федеральный офицер, размахивая саблей, пытался остановить бегущих солдат, крича что-то о позоре и присяге, — и видел, как один из моих стрелков, не сбавляя шага, снял его метким выстрелом с такой невозмутимой деловитостью, будто просто выполнял привычную работу.

Лес наполнился звуками паники — криками, топотом, треском ломающихся ветвей под ногами бегущих, — и сквозь весь этот хаос всё яснее прорывался нарастающий гул нашей собственной атаки, катящейся вперёд неудержимой волной. Брошенные костры с недоеденным ужином, опрокинутые палатки, разбросанное снаряжение — весь лагерь XI корпуса превращался в декорацию разгрома, по которой мы шли, не встречая почти никакого организованного сопротивления.

— Капитан, впереди батарея! — крикнул мне Хоскинс, указывая сквозь редеющие деревья на позицию федеральных орудий, чей расчёт лихорадочно пытался развернуть стволы навстречу нашей атаке.

Артиллеристы у орудий работали быстро, привычно, несмотря на панику вокруг, — и первый же залп картечи прошёлся по опушке леса в паре десятков ярдов от нас, срезав ветки и подняв фонтаны земли. Кто-то из соседней роты вскрикнул, упав на бегу, но моих людей этот залп не задел — мы уже рассредоточились достаточно широко, чтобы одно попадание не выкашивало сразу нескольких человек.

— Обходим слева, бьём по расчёту! — скомандовал я, и группа из шести-семи стрелков отделилась от общего движения, устремляясь в обход батареи через густой кустарник, пока остальные продолжали сковывать внимание орудийной прислуги короткими перебежками впереди.

Манёвр сработал быстрее, чем я ожидал. Расчёт орудия, готовившийся ко второму залпу, не успел развернуться навстречу новой угрозе — прицельный огонь с фланга выкосил канониров одного за другим, прежде чем они успели поднести фитиль к запалу. Оставшиеся в живых артиллеристы бросили орудия и кинулись бежать вслед за уже отступавшей пехотой, оставив нам два захваченных орудия, ещё дымящихся после последнего залпа.

Бой продолжался ещё несколько часов, откатываясь всё дальше на восток, к перекрёстку у Ченселорсвиллской усадьбы, — и с каждой сотней пройденных ярдов сопротивление северян становилось всё более разрозненным, всё менее осмысленным. Мы прошли мимо десятков брошенных ранцев, оружия, даже полковых знамён, которые никто не успел спасти в панике отступления. Пленные федералы, которых мы брали целыми группами, выглядели скорее ошеломлёнными, чем испуганными, — люди, которые час назад готовились к ужину, а теперь стояли с поднятыми руками посреди разгромленного лагеря, не до конца понимая, что вообще произошло.

К тому моменту, когда сумерки начали сгущаться среди деревьев, превращая и без того путаный лес в почти непроглядную мешанину теней, атака естественным образом начала терять свой первоначальный порыв — не из-за сопротивления противника, а просто потому, что даже самая успешная атака не может длиться бесконечно, а темнота в таком лесу делала дальнейшее продвижение опасным уже для самих атакующих, рискующих потерять строй и перестрелять друг друга в неразберихе.

— KIA нет, WIA — четверо, все ходячие, — доложил мне Дойл, когда мы наконец остановились на достигнутом рубеже, переводя дух после нескольких часов беспрерывного движения и стрельбы. — Соседям повезло меньше — видел, у роты Такера человек десять положили ещё у той батареи.

Я кивнул, оглядывая сгущающийся сумрак впереди, где ещё недавно кипел бой, а теперь стояла вибрирующая тишина, что наступает после сражения, — тишина, которую я, в отличие от большинства вокруг, не мог позволить себе принять за покой. Где-то там, дальше по этой же дороге, приближался тот час, ради которого я и затеял всю эту сложную комбинацию с ночным пикетом, — и чем гуще становилась темнота между деревьями, тем сильнее внутри меня нарастало напряжение, знакомое любому, кто ждёт неотвратимого, зная о нём заранее.

* * *

Сумерки в тот вечер сгущались как-то особенно быстро — то ли из-за густоты леса, где кроны деревьев смыкались над головой плотным пологом, то ли из-за порохового дыма, всё ещё стелившегося низко над землёй после нескольких часов боя. Я вёл роту через захваченные позиции федералов, разыскивая место для нашего ночного пикета, и с каждым шагом видимость становилась всё хуже — деревья, кусты, брошенное северянами снаряжение сливались в неразличимые серые силуэты.

— Стой, кто идёт! — вдруг раздался откуда-то справа резкий, дрожащий от напряжения голос, и следом — характерный щелчок взводимого курка.

Я замер на месте, вскинув руку, и почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Голос принадлежал не федералам — акцент, интонация выдавали своего, южанина, — но это ничуть не успокаивало: свой в темноте, с нервами на пределе и заряженной винтовкой в руках, был едва ли не опаснее чужого.

— Свои! Рота капитана Лафайетта, — крикнул я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё напряглось до предела. — Пароль — "Виргиния".

Тишина, повисшая на несколько бесконечных секунд, показалась мне длиннее иного боя. Где-то за деревьями я слышал сбивчивый шёпот — двое или трое солдат переговаривались между собой, явно не до конца доверяя моим словам, — и краем глаза заметил, как один из моих людей, Медоуз, стоявший чуть позади, инстинктивно начал поднимать винтовку, готовясь ответить на возможный выстрел.

— Медоуз, стоять, — процедил я сквозь зубы, не оборачиваясь, всем телом ощущая, насколько хрупким было это мгновение — стоило хоть одному пальцу дрогнуть на спусковом крючке, хоть с той, хоть с этой стороны, и в дело вступила бы уже не логика, а голый рефлекс, от которого зависела бы не одна человеческая жизнь.

— Отзыв? — спокойно спросил я.

— "Теннесси", — снова донёсся тот же нервный голос, чуть увереннее прежнего

— Опустите оружие, солдат. Мы свои, продвигаемся через ваш сектор в поисках позиции для пикета.

Ещё несколько томительных секунд тишины — а затем из-за деревьев показался силуэт молодого солдата, винтовка которого была всё ещё направлена куда-то в мою сторону, хотя палец, к моему облегчению, уже соскользнул со спускового крючка.

— Прошу прощения, капитан, — выговорил он, и я разглядел в сумерках его совсем ещё юное, покрытое пороховой копотью лицо, искажённое смесью облегчения и стыда. — Тут весь вечер такое творится — то тут выстрелят, то там, никто толком не разберёт, свои или чужие бродят в этой чащобе. У нас в роте час назад двоих своих же ранили — приняли за федеральных разведчиков.

Слова эти ударили меня сильнее, чем я готов был показать. Не абстрактная историческая справка, вычитанная когда-то из книги, а живое, только что произошедшее подтверждение того, насколько тонка эта грань в подобном лесу, в подобной темноте, — и насколько легко эта грань могла оборваться совсем не там, где я её ждал, а в любом другом месте вдоль всей растянувшейся на мили линии фронта.

— Как вас зовут, солдат? — спросил я, стараясь говорить мягче, чем позволяло моё собственное, ещё не улёгшееся напряжение.

— Рядовой Йейтс, сэр. Восемнадцатый Северокаролинский.

Восемнадцатый Северокаролинский. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания — тот полк, та самая бригада Лейна, которой история отвела роль невольного убийцы величайшего генерала Конфедерации этой же ночью, всего через несколько часов. Генерала, отсутствие которого предопределило Геттисберг. Который предопределил исход войны. Вот они, передо мной, живые, испуганные, вымотанные долгим боем люди, которые чуть было не выстрелили в меня самого по той же самой причине, по которой чуть не выстрелят в другого человека сегодня же вечером, только чуть позже и чуть дальше по этой же дороге.