— Слушайте меня внимательно, рядовой, — сказал я, опускаясь на одно колено рядом с ним, чтобы говорить тише, но настойчивее. — Передайте своему командиру: сегодня ночью категорически необходимо требовать двойное подтверждение пароля, прежде чем открывать огонь, особенно если со стороны наших собственных позиций появится конная группа. Никакой стрельбы по силуэтам в темноте, только после чёткого ответа. Это не просьба, это приказ, который я передаю через вас его командиру — сошлитесь на капитана Лафайетта, если понадобится подтверждение.

Он растерянно кивнул, явно не понимая, откуда у капитана соседней роты такая настойчивость по поводу их собственного караульного распорядка, но не решаясь переспрашивать.

— Передам, сэр, слово в слово.

Я поднялся, отряхивая колено, и медленно двинулся дальше вместе со своими людьми, оставляя позади растерянного рядового Йейтса и его товарищей, — но сердце всё ещё колотилось так, будто я вышел живым из настоящего боя, а не из недоразумения на несколько секунд. Возможно, подумал я тогда, эта короткая, почти случайная встреча и была тем вмешательством, ради которого я так тщательно выстраивал весь этот план с пикетом, — не спасением в момент выстрела, а маленьким, незаметным предупреждением, брошенным в темноту за несколько часов до того, как оно могло понадобиться по-настоящему.

Или, быть может, это ничего не изменило вовсе, и восемнадцатый Северокаролинский полк выставит сегодня ночью точно такие же нервные, готовые стрелять на любой шорох пикеты, как и всегда, — а моё маленькое предупреждение затеряется где-то между передачей от рядового к сержанту, от сержанта к лейтенанту, как теряются в цепочке армейских донесений тысячи других мелких распоряжений каждый божий день. Я этого не знал. И, продолжая путь к тому месту, где мне предстояло провести эту ночь в ожидании, я впервые за долгое время по-настоящему ясно осознал, насколько мало, в сущности, значит одна человеческая воля против слепого, безразличного хаоса войны — даже воля человека, знающего заранее, что должно случиться.

* * *

Ночь опустилась на лес плотно, почти осязаемо — оглушающей темнотой лесных дорог, где даже звёзды с трудом пробиваются сквозь смыкающиеся кроны, а любой шорох в кустах кажется то ли зверем, то ли затаившимся врагом. Я расставил своих людей вдоль дороги, которую сам выбрал для пикета ещё утром, — той самой, что, если верить моей памяти, должна была этой ночью стать местом трагической случайности, — и теперь сидел на поваленном стволе, вглядываясь в темноту с напряжением, какого не испытывал даже перед самой ожесточённой атакой.

Время я отсчитывал по всем доступным мне приметам — по положению невидимой за облаками луны, по звукам, доносящимся со стороны штаба корпуса, по собственному внутреннему ощущению, натренированному годами привычки к точности. Согласно всему, что я помнил, час должен был уже наступить — тот час, когда генерал со своим штабом выедет вперёд позиций, чтобы разведать местность для ночной атаки, которую он планировал возобновить с рассветом.

— Тихо что-то, капитан, — заметил Дойл, присевший рядом со мной с винтовкой на коленях. — Обычно после такого боя хоть какая-то возня в темноте случается — то ли раненых ищут, то ли трофеи растаскивают. А тут прямо как вымерло.

— Тихо — это хорошо, — ответил я, хотя внутренний голос настаивал на обратном: тихо было неправильно, тихо было не так, как должно было быть.

Прошёл час. Затем другой. Я вслушивался в каждый отдалённый звук — стук копыт, скрип упряжи, голоса, — готовый в любую секунду вскочить, окликнуть, предотвратить, если понадобится, тот роковой обмен выстрелами, ради которого я и держал здесь свою роту вместо заслуженного отдыха после долгого дня боя. Но ничего не происходило. Ни всадников, скачущих в темноте, ни группы штабных офицеров, выезжающих на рекогносцировку, ни единого выстрела откуда-либо со стороны наших собственных позиций.

Ближе к полуночи со стороны штаба показался посыльный — молодой лейтенант, объезжавший позиции с каким-то распоряжением, — и я, не удержавшись, окликнул его под предлогом уточнения обстановки.

— Как дела в штабе, лейтенант? Генерал определился с планом на завтра?

— Определился, капитан, — ответил тот, придерживая лошадь. — Генерал Юэлл ещё час назад съездил вперёд, осмотрел позиции федералов на предмет ночной атаки, доложил, что местность неудобная, слишком темно для манёвра. Так что атаку отложили до рассвета. Сам генерал Джексон весь вечер провёл у штабного костра, разбирал донесения о трофеях да пленных.

Я почувствовал, как что-то внутри меня одновременно и отпустило напряжение, копившееся весь этот бесконечный вечер, и одновременно сжалось новым, куда более тревожным чувством.

— Юэлл, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А почему не сам Каменная Стена лично выехал на рекогносцировку? Он же обычно предпочитает такие вещи проверять собственными глазами.

Лейтенант пожал плечами, явно не видя в этом вопросе ничего примечательного.

— Насколько я слышал, генерал сегодня был не в духе после долгого марша, люмбаго прихватило. Решил поберечь силы для завтрашнего дня, доверил дело Юэллу.

Он козырнул и поехал дальше по своим делам, оставив меня сидеть на поваленном стволе в полной растерянности, которую я даже не пытался скрывать от Дойла, вопросительно смотревшего на меня в темноте.

— Всё в порядке, капитан?

— Не знаю, Дойл, — честно ответил я, и это была чистая правда, как редко случалось за последние два года. — Не знаю.

Я просидел так ещё добрый час, глядя в темноту, где ничего так и не произошло, — ни выстрела, ни крика, ни того страшного, неотвратимого момента, к которому я готовился всю дорогу от Ченселорсвилла. История, которую я помнил наизусть, попросту не случилась — не потому что я её предотвратил, а потому что, по какой-то неведомой мне причине, генерал сегодня решил остаться у костра вместо седла, а разведку доверил другому человеку.

Может быть, дело было в усталости после особенно долгого и удачного дня. Может быть, в том самом предупреждении, что я передал через рядового Йейтса, — слух о нервных, готовых стрелять на любой шорох пикетах вполне мог дойти по цепочке команд достаточно быстро, чтобы кто-то наверху решил не рисковать личной рекогносцировкой в такую тревожную ночь. А может быть, причина крылась в чём-то совершенно ином, в тысяче других мелких расхождений, накопившихся за полтора года изменённой мною истории, — в чём-то, чего я никогда не узнаю и не смогу отследить.

Впервые за всё время, прожитое в этом теле, в этом веке, я осознал по-настоящему ясно: моя память о будущем, тот компас, которым я пользовался так уверенно все эти годы, больше не была надёжным ориентиром. Мир, в котором я оказался, всё дальше расходился с миром, который я помнил, — и я больше не мог быть уверен, что знаю, куда он повернёт дальше.

Интерлюдия. Ричмонд.

В кабинете президента Конфедерации духота стояла почти нестерпимая, несмотря на распахнутые по случаю тёплого майского вечера окна. Джефферсон Дэвис, и без того исхудавший от хронических недугов, читал донесение из-под опущенных, воспалённых от бессонницы век, и секретарь по военным делам Джеймс Седдон терпеливо ждал, пока президент дочитает до конца.

— Значит, всё-таки победа, — произнёс Дэвис наконец, откладывая листы на стол и потирая пальцами переносицу. — Настоящая победа, не пиррова, как Шарпсберг в прошлом году.

— Решительная победа, господин президент, — подтвердил Седдон. — Генерал Ли разгромил превосходящую вдвое армию противника, разделив собственные силы дважды перед лицом врага — манёвр, который любой учебник тактики назвал бы безумием, если бы он не сработал столь блестяще. Основу успеха обеспечил фланговый марш генерала Джексона — внезапный удар по правому флангу федералов на закате обратил в бегство целый корпус противника.

— Цифры потерь?

— По предварительным подсчётам, у федералов — порядка девятнадцати, возможно, двадцати тысяч убитыми, ранеными и пленными. У нас — около восьми тысяч[8].