Забегая вперёд, должен не без гордости сказать, что эти немудрёные меры привели к тому, что через год контора, фиксировавшая три года подряд убытки, принесла прибыль в шесть раз больше, чем самая удачная её година за всю историю. Капитаны, прежде обходившие нас стороной, шли к нам сами.

Вечером я сидел в номере гостиницы на Лорд-стрит, камин дымил, но не грел, и вся его польза сводилась к тому, что от него несло углём. Пар изо рта я, конечно, не пускал, но был к этому близок. Смотрел на карту Атлантики, приколотую к стене булавками от шляпок, и думал о блокаде.

Я знал, что она будет. Знал, что через полтора года Север перекроет южные порты, хлопок застрянет на пристанях, а всё, что Югу нужно для войны, от лекарств до селитры, придётся возить в обход кордона, ночью, без огней, на быстрых серых пароходах, которые Конфедерации предстоит строить и покупать в панике и втридорога. Мне же было нужно оказаться там раньше всех остальных. Значит, мысль была простая, хотя и громоздкая. Суда потом. Сначала дорога: британская вывеска, деньги, которые ходят по трассе быстрее грузов, склады в Нассау и Гаване, агенты, которые торгуют сахаром и ромом и ни о чём другом не помышляют. Если война начнётся, у меня будет готовая дорога, по которой остаётся пустить корабли. Если не начнётся, останется обычная торговля, тоже неплохо.

Напротив, обхватив красной ладонью самую огромную чашку чая, какую хозяин смог отыскать в гостинице, сидел один из моих комиссионеров, Том Хигсон, из тех, кого я оставил, потому что он не улыбался. Чашка была размером с небольшой таз и, судя по всему, предназначалась для бульона на восьмерых, но Том держал её с нежностью, как грелку, и грелся, кажется, не только чаем – от чашки исходил вполне ощутимый запах рома. Он был скаузером до мозга костей, вырос в доках и говорил так, будто рот у него был набит мокрой галькой. Половину слов я не разбирал совсем, вторую половину угадывал по жестам.

— Ты, парнь, хошь, штоб я те в Нассау контору пставил, — сказал он, или что-то похожее. — А на што те Нассау? Ром там дрянь, сахар дрянь, людишки тоже дрянь.

— Мне нужно, чтобы там была контора, Том. Склад, причал, человек, который знает губернаторских чиновников. Торговать будете всем, что даёт прибыль, и честно, без фокусов. Пока ничем большим.

— А птом?

— А потом, возможно, понадобится что-то большее. Но об этом потом.

Он посмотрел на меня долго, не мигая, и вдруг хмыкнул.

— Умный ты, для такого малого. Лан. Мне надо двоих людей, шотландца, штоб считал, и ирландца, штоб драцца, и денег на полгода. Через год у тя там всё будет.

Я кивнул, хотя из последней фразы уверенно понял только «через год» и «денег». Впрочем, для сделки этого хватило.

К концу месяца я всё чаще думал о Шульце, оставшемся в Саванне. Он был отличным врачом и фармацевтом, в этом я не сомневался, и колбы в его руках, наверное, уже пели. Но одно дело растирать порошки для аптеки, и совсем другое нитровать вату тоннами, мыть её неделями и держать в голове десяток мелочей, каждая из которых при ошибке превращается в взрыв. Оля когда-то говорила, что вся штука в терпении и в промывке, а Шульц был человеком нетерпеливым и любопытным, из тех, кто не дожидается конца опыта. К тому же у него не было ни кислотостойкой посуды, ни приличного оборудования, ни рабочих рук, а заказывать всё это через Саванну значило объяснять, зачем аптеке понадобились свинцовые камеры.

Выходило, что помощь нужна человеку, для которого промышленная химия ремесло, а не увлечение. Я составил себе список требований, коротко, как заявку на вакансию. Практик, а не теоретик, чтобы работал руками. Имеет дело с порохами или взрывчаткой, а лучше пережил хотя бы один взрыв. Без карьеры и без покровителей, чтобы уехать за океан было не жалко. Молчалив. Желательно злой на прежнее начальство, потому что такие работают вдвое усерднее. И честный: остальное я мог купить, а это нет.

Оставалось найти такого человека, не объясняя никому, зачем он мне нужен. Для этого требовался кто-то, кто знает весь округ. Нашёл я его через Пембертона. Старый нотариус, сухой, как пергамент в его же папках, знал, кажется, весь край от Манчестера до Ливерпуля, причём поимённо и в лицо: кто чем торгует, кто кому должен и у кого в шкафу какой скелет. Я долго придумывал, как бы потактичнее сформулировать просьбу, и в итоге сказал прямо: мне нужен толковый военный химик с опытом, из тех, кто работал с порохами и знает, чем это пахнет.

Пембертон только хмыкнул, поправил очки и ничего не ответил. Я решил, что вопрос повис в воздухе надолго. Но через два неполных дня в контору явился мальчишка-посыльный, шмыгнул носом, протянул сложенный вдвое листок и убежал, не дожидаясь монеты. На листке аккуратным нотариальным почерком стояли имя и адрес, а под ними одна строчка: «Зол, но честен. Пьёт умеренно».

Адрес привёл меня в узкий переулок за доками Бутл, где пахло мокрой золой и селёдкой. Дом был из тех, что держатся на соседях. Хозяйка, сухая женщина с лицом, натянутым как барабан, посмотрела на мой сюртук, потом на мои руки и сказала только: «Верхний этаж. Осторожнее с третьей ступенькой, один джентльмен уже сломал там ногу».

Дверь наверху была не заперта.

Комната оказалась узкой, холодной, с единственным окном, за которым висело серое небо. На столе стояла бутылка джина, на две трети пустая, рядом вторая, вовсе пустая, и жестяная кружка. Стены были увешаны пожелтевшими листами с формулами, приколотыми булавками, и по этим листам с первого взгляда было видно: человек не бездельник. На стуле у стола сидел мужчина лет тридцати пяти, в расстёгнутом жилете, без сюртука, крепкий, костистый, с чёрными от реактивов пальцами и рыжей щетиной на скулах. Он не спал. Он смотрел в стену остекленевшими глазами, и на лице его была не пьяная расслабленность, а глухая, плотная ярость, которую джин только придавил, но не растворил.

— Мистер Рэнсом? — спросил я.

— Нету такого, — сказал он, не поворачивая головы. Голос у него был хриплый, шотландский, с раскатистым «р». — Помер. Вчера. В суде. Могу выдать копию приговора.

— Меня зовут Генри Лафайетт. Мне сказали, что вы химик.

— Был. — Он наконец повернулся. Глаза красные, но взгляд неожиданно цепкий, как у человека, который пьян телом, а головой нет. — Ты из какой конторы, парень? Сотня кредиторов уже приходили. Двести фунтов, слышишь? Двести. За то, что хозяйский сынок, дурак в жилетке, перед самым обедом решил, что дистилляцию можно вести без охлаждения, потому что «так быстрее». Пожар, взрыв, двое обожжены, полкорпуса нет. А виноват Рэнсом. Потому что Рэнсом наёмный. Потому что у Рэнсома нет папаши-лорда. — Он схватил кружку и, обнаружив её пустой, со всей силой швырнул в угол. Кружка звякнула и покатилась. — Так что если ты насчёт долга, парень, то ищи меня в тюрьме для должников, а пока подожди, я допью.

Я подошёл к столу, придвинул вторую бутылку, оказавшуюся пустой, отставил в сторону и сел напротив, не снимая пальто. В комнате было так холодно, что дыхание висело облачком.

— Я не за долгом, мистер Рэнсом. Мне нужен человек, который знает, как работать с азотной кислотой и хлопком, и знает, чем это заканчивается, когда кто-то торопится.

Рэнсом замер. Медленно, очень медленно вытер ладонью рот и посмотрел на меня уже совсем иначе, трезвее, как смотрят на кого-то, кто сказал неожиданно точное слово.

— А кто сказал тебе, парень, про хлопок?

— Никто. Просто догадался.

Он долго молчал. Потом хрипло усмехнулся.

— Богатенький, значит, — сказал он. — Ну, говори. Что тебе надо, пока я ещё не окончательно пьян.

Вместо ответа я потянулся к столу, взял бутылку, в которой ещё что-то плескалось, и, не вытирая горлышка, сделал глоток. Джин оказался таким, каким и должен быть джин в комнате за доками Бутл: тёплым, вонючим и злым, с привкусом можжевельника, скипидара и чьих-то давних неудач. Он прошёл по горлу наждаком и лёг в желудок кирпичом. Лицо моё, надо признать, не дрогнуло. Двадцать пять лет заводских корпоративов и командировок в Ижевск научили меня пить всё, что наливают, и не морщиться. Тело Генри, привыкшее к бурбону и мадере, возмутилось молча, но я его придавил.