— Утром, значит. За городом. И чтобы ни одна дама не узнала раньше времени.

— Сейчас, — сказал Кроуфорд.

Он произнёс это хрипло, глядя на визитную карточку, и в бильярдной снова стало тихо. Кто-то поставил бокал так осторожно, будто боялся разбудить.

— Простите? — переспросил Дюваль.

— Я сказал, сейчас. Не утром. К утру у меня остынет голова, у вас найдутся аргументы, у полковника сыщутся жёны и законы. — Майор ткнул пальцем в сторону окна. — Во дворе конюшня, за ней пустырь, луны хватит. Пистолеты у Гартриджа висят над камином, я видел.

— Вы пьяны, майор, — повторил Дюваль, уже без всякой вежливости.

— В точку. И потому не промахнусь, потому что мне нечего терять.

Это было чудовищно, глупо и совершенно по правилам. Оскорблённый назначил условия, а вызванный, если он джентльмен, отказаться не мог. Дюваль побледнел, но кивнул:

— Как угодно. Секунданты.

Дальше всё пошло так быстро, что я едва успевал следить. Бэйярд, у которого от возбуждения горели уши, вызвался секундантом к Дювалю. Прайс, проклиная всё на свете шёпотом, к Кроуфорду. Кто-то снял со стены футляр с дуэльными пистолетами: гартриджевскими с полированными стволами. Кто-то догадался послать за врачом, и через две минуты в бильярдную вошёл невысокий человек в чёрном сюртуке, с саквояжем и усталым, умным лицом: лет тридцати пяти, с тёмными волосами и лёгким иностранным акцентом. Он оглядел комнату, оглядел пистолеты и сказал только: «Господи помилуй. Опять».

Мы вышли во двор гурьбой, как выходят из театра, и никто не разговаривал. Ночь стояла тёплая, безветренная. Над конюшней висела бледная луна, пустырь за ней серебрился росой, и в этом свете лица казались восковыми. Я держался в стороне, у забора, рядом с врачом, потому что тело отказывалось идти дальше.

Секунданты отмерили двадцать шагов. Прайс воткнул в землю трость, Тео положил на землю шляпу. Заряжали пистолеты при свете фонаря, торопливо и молча.

Когда всё было готово, из темноты, тяжело ступая, вышел полковник Гартридж. Он шёл через пустырь, не глядя под ноги, багровый, без сюртука, с сигарой, давно погасшей в кулаке. Его никто не звал, но никто и не удивился: хозяин дома, на чьей земле должна пролиться кровь, обязан сделать последнюю попытку. Так требовал кодекс, и он знал его лучше Библии.

Он встал между противниками, лицом к обоим, и заговорил негромко, без прежнего грома:

— Эйбрам. Лукас. Послушайте старика. Просто, как друга, и согласно кодексу, разумеется, тупые вы бараны.

Ни один не шевельнулся.

— Эйбрам, я держал твоего мальчика над купелью в Бофорте. Я обещал Богу и твоей жене, что в случае чего не оставлю его сиротой. Ты хочешь, чтобы мне пришлось держать слово? — Он повернулся. — Лукас, я стоял рядом с тобой на твоей свадьбе и пил за твою жену. Она сейчас спит беременная в трёх кварталах отсюда и ждёт тебя к завтраку. Ты хочешь, чтобы я объяснял ей, почему ты не пришёл?

Голос его дрогнул на последнем слове, и по тому, как дёрнулась щека под седой бакенбардой, я понял, что говорит он всерьёз, от сердца, и что просит их не как хозяин, а как человек, у которого на глазах готовятся убить двоих его близких.

— Это всего лишь карты, — сказал он совсем тихо. — Это всего лишь бурбон и дурные слова. Пожмите друг другу руки, господа, и я велю принести шампанского.

Тишина длилась долго. Кроуфорд смотрел в землю, тяжело дыша, и на миг мне показалось, что в нём что-то дрогнет. Дюваль стоял прямо, бледный, с пистолетом, опущенным к бедру.

— Я не могу, полковник, — сказал Дюваль наконец. — Слова произнесены при свидетелях. Если он возьмёт их назад, я протяну руку.

— Не возьму, — глухо ответил Кроуфорд.

Гартридж закрыл глаза. Постоял секунду, будто хотел сказать что-то ещё, потом коротко кивнул, отступил к забору и встал рядом с нами, старый, ссутулившийся, внезапно постаревший на десять лет.

— Тогда, господа, — сказал он, не открывая глаз, — да простит вас Бог. Начинайте.

— Господа, — сказал Тео сорванным голосом. — Я скажу «раз, два, три». После «три» можете стрелять. Не раньше.

Противники встали друг напротив друга. Дюваль стоял боком, вытянув руку, спокойный, как на портрете. Кроуфорд лицом, тяжело, широко расставив ноги. Врач рядом со мной стоял, скрестив руки, и я заметил, что он смотрит не на лица, а на ноги и на руки стреляющих: профессионально, как смотрят на пациента до операции.

— Раз, — сказал Тео.

Кроуфорд качнулся. Едва заметно, всего на дюйм: бурбон, слишком быстрая ходьба, ночной воздух. Но я увидел это, потому что смотрел на его пистолет, и увидел, как ствол, поднятый на уровень груди Дюваля, пошёл вбок. Вправо, дальше, дальше. Туда, где на краю пустыря, всего в шаге от тростей, стоял и ничего не подозревал невысокий врач с саквояжем.

— Два.

Аналитик во мне произвёл расчёт быстрее, чем я успел бы его записать: траектория, дистанция, палец на спуске, у пьяного он сорвётся на счёте «три» или чуть раньше. Тело же вообще не считало. Оно рванулось само, обеими руками вцепилось в чужой чёрный рукав и дёрнуло вниз и влево, с такой силой, что мы оба повалились в мокрую траву.

— Три.

Грохот. Вспышка. Что-то свистнуло там, где секунду назад была грудь человека, стоявшего у забора, и с треском раздробило доски над нашими головами. Посыпалась щепа. Второй выстрел ударил почти следом, хлопнул и умолк: Дюваль стрелял в воздух. Наступила такая тишина, что я слышал, как кто-то в толпе сглотнул.

Я лежал на спине в мокрой траве, придавленный чужим саквояжем, и смотрел на луну. Рядом, в двух дюймах от моего лица, в заборе торчала свежая дыра с бахромой щепок, аккуратная, как след от долота, на высоте человеческого сердца.

— Вы, — произнёс над самым ухом ровный голос с лёгким акцентом, — только что спасли мне жизнь, молодой человек.

Я повернул голову. Врач лежал рядом, бледный как бумага, и смотрел на дыру в заборе, а потом на меня, и в тёмных глазах его не было ни паники, ни благодарности, только острый, живой, невероятно внимательный интерес.

— Как вы поняли? — спросил он.

— Я не понял, — честно ответил я. — Я просто дёрнул.

Он усмехнулся уголком рта и протянул мне руку.

— Тогда будем считать, что у вашего «просто» отличная интуиция. Доктор Эмиль Шульц. Лейпциг, а теперь, как видите, Саванна. Я ваш должник, юноша.

Первым опомнился полковник.

— Господи Иисусе! — взревел Гартридж, и рёв этот, вернувшийся к нему вместе с голосом, прокатился по пустырю, как обвал. — Все целы? Доктор, вы живы? Живы, я вас спрашиваю?

— Жив, полковник, — отозвался доктор Шульц из травы, не торопясь вставать. — Благодаря вашему гостю.

Дальше началась суматоха, в которой невозможно было различить, кто кого поднимает и кто на кого кричит. Тео бросил шляпу и заплясал по пустырю, что-то выкрикивая. Прайс, белый как полотно, вцепился в забор и повторял «дыра, вы видели дыру». Кто-то бегал за фонарём, кто-то уже нёс бренди. Гартридж прошёлся по всем по очереди, как ураган по деревне: досталось всем, самому Богу за то, что допустил, и особенно проклятому бурбону, который следовало бы запретить указом штата.

Потом он добрался до меня. Я как раз пытался встать, что с саквояжем доктора на груди и с дрожащими ногами удавалось плохо. Огромная ладонь ухватила меня за шиворот и поставила на ноги так легко, будто я весил как шляпа.

— Мальчик! — прогремел он, сияя, багровея и, кажется, готовый заплакать одновременно. — Генри! Ты своими руками вытащил человека из-под пули! Слышите, господа? Из-под пули! Быстрее любого из вас, а вы все здоровые бугаи, и у вас глаза были открыты! — Он потряс меня за плечи так, что клацнули зубы. — Я всегда говорил, что в тебе есть порода! Уильяму скажу лично. Нет, он сам узнает, весь город узнает!

— Полковник, — прохрипел я, — я, право, просто...

— Молчать! Герой не спорит, когда его хвалят!

Из-за спин вышел отец. Он не бросился ко мне. Он остановился на краю пятна света от фонаря и оглядел пустырь так, как оглядывал бы контору после пожара: увидел дыру в заборе, пистолет в траве, майора с мокрым лицом, Дюваля, доктора Шульца, отряхивающего саквояж. Секунды две, не больше. Собрал факты.