Едва небо за окном начало сереть, я был уже на ногах. Хэтти, появившаяся с подносом раньше обычного — видно, тоже не слишком крепко спала в эту ночь, — попыталась усадить меня за стол хотя бы на минуту, но я лишь отмахнулся, натянул сапоги прямо на пороге и вылетел из дома так, что она едва успела крикнуть что-то вслед про пустой желудок натощак.

Дорога до рабочего квартала, которую днём я проделывал неспешным шагом лошади, в то утро заняла едва ли не вдвое меньше времени: я гнал коня так, будто от скорости зависело нечто большее, чем моё собственное нетерпение. Ещё на пороге хижины я увидел их обоих. Шульц стоял, прислонившись к дверному косяку, сияя так, словно он только что получил Нобелевскую Премию – которой, впрочем, ещё не существовало — усталый, не выспавшийся, но спокойный, почти торжественный в своей усталости. Рейнольдс же выглядел так, будто всю ночь боролся не с чужой болезнью, а с самим собой: глаза были красные, воротник расстёгнут, волосы взлохмачены, и во всём его облике читалось то особое смятение, какое настигает человека, чьи годы твёрдых убеждений рухнули за одну-единственную ночь. Едва завидев меня, он бросился навстречу почти бегом, что для его комплекции и возраста выглядело зрелищем само по себе примечательным.

— Мистер Лафайетт! — закричал он почти на всю улицу, хватая меня за рукав обеими руками. — Это чудо Господне, вот что это такое! Чудо, иначе и не назовёшь! Динамика самая что ни на есть положительная — жар уходит, отёк спадает прямо на глазах, полосы, что шли к плечу, побледнели и остановились! Руку, конечно, не спасти, тут уж ничего не поделать, мёртвое не оживишь, но человек — человек, мистер Лафайетт! — пришёл в себя! Разговаривал со мной час назад, спрашивал про детей, и — можете себе представить — попросил бульона, и съел, и не выблевал, и лежит теперь, спит спокойным сном, каким спят живые люди, а не умирающие!

Он потряс меня за рукав ещё раз, будто желая убедиться, что я материален и способен разделить с ним эту новость по-настоящему, а не просто выслушать её как вежливый собеседник.

— Я тридцать лет, — добавил он уже тише, почти сдавленным голосом, — хоронил таких больных без всякого исключения. Тридцать лет. А тут какая-то дрянь в склянке, и человек, которому я сам вчера предрёк смерть в течение суток, просит бульона.

Я стоял, глядя на его залитое усталостью и потрясением лицо, и чувствовал, как что-то внутри меня, туго сжатое всю ночь, наконец начало отпускать — медленно, будто выдох, который держали слишком долго.

— Могу я его увидеть? — спросил я.

— Разумеется, — сказал Шульц, отступая от дверного проёма, чтобы пропустить меня внутрь. — Только тихо, герр Лафайетт. Он ведь и правда всего лишь спит. Впервые за неделю — просто спит.

Внутри, у тюфяка, сидела жена Петтигрю — та же женщина, что вчера рыдала у калитки нашего дома, только теперь лицо её было другим: опухшим от слёз иного рода, тех, что льются не от отчаяния, а от облегчения, которое тело ещё не научилось сдерживать. Завидев меня в дверях, она поднялась рывком, шагнула навстречу и, прежде чем я успел хоть что-то сказать, рухнула на колени прямо на земляной пол, обхватив мои сапоги обеими руками.

— Мистер Лафайетт, — забормотала она, прижимаясь лбом к моей ноге, — благослови вас Господь, благослови вас и вашу матушку, и того немца доброго, и доктора, я до конца дней своих... я детей своих заставлю за вас молиться каждый вечер, я...

— Встаньте, — сказал я, наклоняясь и поднимая её за плечи мягко, но настойчиво, не оставляя ей выбора. — Прошу вас. Мне неловко смотреть на это, а вам вредно стоять на коленях после такой ночи.

Она поднялась, всё ещё дрожа, всё ещё не веря до конца, что муж её жив, и смотрела на меня снизу вверх с тем выражением, какое, наверное, бывает у людей, увидевших нечто, не укладывающееся в границы привычного мира.

— Ваш муж останется без руки, — сказал я как можно ровнее, глядя ей прямо в глаза, чтобы она поняла: это не пустое утешение, а обещание, за которым стоит расчёт, а не жалость. — Это вам скажут врачи, и я не собираюсь обещать вам того, чего не будет. Но ваша семья не останется без крыши и без хлеба — ни сейчас, ни после, потеряет он руку или нет. Найдётся у нас дело и для однорукого человека, если голова у него на месте, а по тому, что говорит о нём мистер Рэнсом, голова у вашего мужа работает лучше, чем у иных здоровых. Слышите меня?

Она закивала, зажимая рот ладонью, не в силах больше произнести ни слова, и я подумал, что впервые за долгое время дал обещание, которое собирался выполнить не потому, что того требовал расчёт или репутация, а просто потому, что иначе поступить не мог.

* * *

Бурбон в гостиной Лафайеттов лился в тот вечер куда щедрее обычного — заслуженная награда для двух людей, не спавших почти сутки и притом спасших человеческую жизнь голыми руками, склянкой мутной жидкости и упрямством. Рейнольдс сидел в кресле, вытянув ноги к камину, с расстёгнутым воротником и тем блаженно-усталым выражением, какое бывает у человека, переставшего наконец бороться со сном и позволившего себе просто наслаждаться моментом. Шульц устроился напротив, покручивая бокал, и вид у него был торжествующий настолько, насколько вообще может позволить себе торжествовать сдержанный немец в гостях у нанимателя.

— Ну хорошо, — сказал Рейнольдс, отхлебнув бурбона с тем удовольствием, с каким пьют люди, честно заслужившие выпивку. — Генри. Как, чёрт возьми, вы вообще догадались, что нужно искать именно плесень?

Я бросил на Шульца укоризненный взгляд — за то, что тот, судя по всему, успел изложить Рейнольдсу за ночь куда больше подробностей, чем мне бы хотелось.

— Доктор Шульц, — сказал я вполголоса, с улыбкой – вы не умеете держать язык за зубами.

— Я не могу присваивать себе чужую идею, герр Лафайетт, — невозмутимо ответил Шульц, разводя руками с видом человека, чья научная честность не подлежит компромиссам ни при каких обстоятельствах. — Это было бы бесчестно. Идея была ваша, вся работа с плесенью, посевами, овцами и бессонными ночами — моя, но начало положили вы, и я не собираюсь врать коллеге ради вашей скромности.

— Идея — сущая мелочь, — сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал легко. — Мелькнула и забылась бы, если бы не вы. Тысячи посевов, месяцы возни с овцами, бессонные ночи над микроскопом — вот что превратило мелькнувшую мысль в лекарство. Идеи дёшевы, Эмиль. Дорого стоит только упрямство, с которым их доводят до конца, а этого упрямства у меня и вполовину не было столько, сколько у вас.

— Прекрасно сказано, и весьма благородно, — заметил Рейнольдс сухо, — но вы не ответили на вопрос, юноша. Как вам вообще пришло в голову, что заплесневелый лимон способен спасти человека от гангрены? Это, знаете ли, не тот вывод, до которого доходят от скуки за завтраком.

Шульц посмотрел на меня с лукавой искоркой — прекрасно понимая, что сейчас последует, и явно предвкушая это с нескрываемым удовольствием.

— Дайте угадаю, — сказал он, прежде чем я успел открыть рот, растягивая слова с преувеличенной торжественностью, — вы, должно быть, много читали во время болезни?

Рейнольдс фыркнул в бокал так, что чуть не поперхнулся бурбоном, и я почувствовал, как под шутливым тоном обоих проскальзывает нечто менее безобидное — не обвинение, ещё нет, но уже и не простое любопытство. Аналитик во мне отметил хладнокровно: это второй человек за полгода, который вслух, с явной иронией, ловит меня на одной и той же затёртой фразе. Дюкло смолчал тогда из вежливости. Шульц, судя по всему, решил, что совместная работа и спасение человека дают ему право посмеяться и в открытую.

— Именно так, — сказал я, изобразив улыбку настолько беспечную, насколько сумел. — Много читал. Удивительно, чего только не вычитаешь в бреду при высокой температуре.

— Удивительно, — согласился Рейнольдс, всё ещё посмеиваясь, но глаза его, поверх бокала, смотрели на меня чуть дольше и чуть внимательнее, чем требовала простая застольная шутка - но это не ответ. Я абсолютно серьезно спрашиваю.