— Боже правый, — сказала она тихо, оглядывая земляной пол, единственный колченогий стол, пустой очаг. — Как же вы тут живёте, милая.

Меня царапнуло не столько само это зрелище — я уже видел достаточно нищеты в этом веке, чтобы не удивляться, — сколько именно эта интонация, спокойная, почти светская, будто мать делала замечание о плохо подстриженной изгороди у соседей. Она не была жестокой женщиной, я знал это твёрдо, она была по-настоящему добра, готова была помогать, кормить, лечить — и всё же нищета этой семьи укладывалась в её сознании в ту же категорию, что и плохая погода: достойную сочувствия, но не способную по-настоящему её задеть. Человек, который платил этой семье жалованье, стоял тут же, рядом с ней, и вся разница между её невозмутимостью и моим внутренним холодом заключалась ровно в том, что я до сих пор не мог отделаться от простой арифметики: жалованья, которое я платил Петтигрю, не хватало даже на то, чтобы залатать крышу над головами его собственных детей.

Доктор Рейнольдс, не тратя времени на подобные размышления, уже склонился над больным, ощупывая распухшую руку и считая пульс по карманным часам, и лицо его, когда он выпрямился, было мрачнее, чем за весь ужин.

— Полосы дошли почти до локтя, — сказал он тихо, обращаясь ко мне одному. — Ещё сутки, может, чуть больше. Где ваш немец с его плесенью, мистер Лафайетт? Если и пробовать, то сейчас, а не завтра.

Шульц явился меньше, чем через полчаса — взмыленный, без сюртука, с саквояжем в одной руке и деревянным ящичком в другой, из которого торчали горлышки тёмных склянок. За ним, запыхавшийся и гордый собой сверх всякой меры, вбежал Лин, судя по всему, проделавший весь путь бегом в оба конца.

— Успел? — выдохнул Шульц вместо приветствия, ставя ящик на колченогий стол и не тратя времени на реверансы. — Герр Лафайетт, я взял всё, что было готово, и записи, как вы просили.

Он раскрыл потрёпанную тетрадь, исписанную его тесным немецким почерком, и протянул её Рейнольдсу без единого слова объяснения — жест, красноречивее любой речи: вот данные, судите сами. Рейнольдс взял тетрадь, поднёс ближе к свече и погрузился в чтение с той же сосредоточенностью, с какой изучал бы медицинский журнал.

Пока он читал, Шульц опустился на колени рядом с тюфяком и принялся осматривать больного — ощупывал распухшую руку, оттягивал веко, слушал дыхание, приложив ухо прямо к груди, поскольку стетоскопа в его саквояже не оказалось. Через несколько минут к нему присоединился Рейнольдс, отложив тетрадь, и оба врача склонились над Петтигрю плечом к плечу, перебрасываясь короткими фразами на латыни — том самом языке, которым, как оказалось, тело Генри владело куда лучше меня самого. Странное ощущение: слова складывались в понимание сами, без усилия, будто кто-то нашёптывал перевод прямо в ухо.

— Gangraena manifesta[1], — произнёс Шульц, осторожно касаясь почерневшей кожи у самого локтя.

— Et lymphangitis ascendens, — добавил Рейнольдс, проводя пальцем вдоль багровой полосы.

— Febris alta, pulsus celer et debilis. — Шульц покачал головой.

— Prognosis pessima, — сказал Рейнольдс тихо, и эти два слова не нуждались ни в каком переводе.

Шульц выпрямился, посмотрел на меня, потом снова на больного, и в его тёмных глазах читалась та же смесь профессиональной осторожности и азарта, какую я видел у него ещё в декабре над микроскопом.

— Руку уже не спасти, — сказал он уже по-английски, обращаясь ко мне напрямую. — Это ясно и без сыворотки, ткань мертва, и здесь нужен нож хирурга, а не химия. Но заражение, идущее вверх по руке, — это другое дело. Если остановить его сейчас, у него есть шанс. Если нет...

Он не договорил, да и не нужно было.

— Делайте, — сказал я. Шульц кивнул, открыл ящик и достал шприц — небольшой, латунный, с тонкой иглой, поблёскивающей в свете свечи, — предмет, который месяца два он назад заказал у меня как «диковину для опытов», и склянку с мутноватой жёлтой жидкостью. Он проверил свет, посмотрел жидкость на просвет, хмыкнул удовлетворённо и принялся набирать её в шприц медленными, точными движениями человека, для которого точность значила разницу между жизнью и смертью в буквальном, а не фигуральном смысле.

— Сколько у вас всего препарата? — спросил Рейнольдс, наблюдая за процедурой с прищуром, в котором профессиональный скептицизм постепенно уступал место чему-то похожему на любопытство настоящего исследователя.

— Три склянки, — сказал Шульц, не отрываясь от работы. — Этого хватит на несколько инъекций, не больше. Если не подействует с первых доз, у нас не останется времени наработать ещё.

Он ввёл иглу в исхудавшее плечо Петтигрю, медленно надавил на поршень, и я, стоя рядом, поймал себя на том, что впервые за пять месяцев в этом веке по-настоящему затаил дыхание — не из вежливости, не из приличия, а потому что это было первым настощим испытанием того, что я принёс с собой в это время и этот мир. Женщина у стены, прижимая к себе обеих дочерей, тихо молилась вслух, и слова её молитвы, простые и бесхитростные, странным образом переплетались в моей голове с латинскими терминами, которые всё ещё звучали в ушах, как два языка, пытающихся описать одно и то же: надежду, у которой нет никаких гарантий. Рейнольдс, дочитав тетрадь Шульца до последней странице, захлопнул её и заявил тоном человека, принявшего окончательное решение, не подлежащее обсуждению:

— Я никуда не еду, мистер Шульц. Вы будете колоть ему вашу дрянь всю ночь, а я присмотрю за вами, и всю ночь буду пытать вас, как еретика на допросе, пока не пойму до последней капли, что именно вы тут открыли. Извольте объясниться, коллега, во всех подробностях, начиная с того, откуда вообще взялась эта дрянь.

Шульц, судя по выражению лица, был одновременно польщён и слегка испуган перспективой ночного допроса, но кивнул с готовностью человека, для которого возможность подробно обсудить собственное открытие с коллегой стоила бессонной ночи без малейших колебаний. Я сделал ему страшные глаза, давая понять, что меня в изобретении и рядом не стояло. Он понятливо прикрыл веки. Мать, тем временем, уже распоряжалась с той энергией, которая в ней просыпалась всякий раз, когда требовалось организовать чьё-либо благополучие.

— Лин! — окликнула она мальчишку, который до этого сидел на пороге хижины, изображая крайнюю степень серьёзности. — Беги немедленно к Хэтти, скажи — пусть немедленно соберут для господ докторов еды, вина хорошего, сигар и пару матрасов поприличнее. Они всю ночь будут лечить несчастного, и негоже им сидеть тут на голом полу, как бродягам. Одна нога здесь, другая там, понял?

Лин просиял, словно ему доверили государственную тайну, и рванул с места с невероятной скоростью, оставляя за собой столб пыли. Мать проводила его взглядом, удовлетворённо кивнула, ещё раз оглядела хижину с тем же спокойным, деловитым состраданием, распорядилась насчёт чего-то по хозяйству с женой больного и вышла к экипажу, не оборачиваясь.

Я задержался в дверях ещё на минуту, глядя на Шульца, уже раскладывающего инструменты заново, и на Рейнольдса, придвигавшего стул поближе с блокнотом наготове, будто собирался конспектировать лекцию.

— Я буду молиться, — сказал я, хотя сам не был уверен, кому именно адресую эти слова — Шульцу, Рейнольдсу, женщине у тюфяка или себе самому. — Утром приеду.

Никто не ответил ничего особенного — Шульц кивнул, не отрываясь от больного, Рейнольдс уже что-то бормотал себе под нос про дозировку, — и я вышел на улицу, где ночь опустилась быстро и плотно, как это бывает в мае на юге, и сел в экипаж рядом с матерью, чувствуя, как впервые за долгое время моё собственное, привычное чувство контроля над ситуацией полностью и безоговорочно осталось за той дощатой дверью, в руках двух врачей и склянки с мутной жёлтой жидкостью.

* * *

Спал я плохо, если вообще уместно называть сном, то состояние, в котором пролежал большую часть ночи, глядя в потолок и высчитывая часы до рассвета с той же лихорадочной точностью, с какой прежде считал биржевые котировки в дни больших сделок. К четырём утра я оставил всякую попытку притвориться перед самим собой, что засну, и просто лежал, слушая, как где-то в доме тикают часы, отмеряя минуты с бессмысленной, издевательской неторопливостью.