Отец приподнял бровь, взглянул на меня с тем выражением, каким обычно встречал мои очередные "затеи" — полусмешливым, полунастороженным, — но, прежде чем успел что-то сказать, посмотрел на дядю Джона. А тот молчал, изучая меня поверх стакана дольше обычного, потом коротко кивнул своим мыслям и поднялся.

— Едем. Я распоряжусь насчёт состава.

Отец так и не произнёс ни слова — лишь снова покосился на брата, будто искал в его лице подтверждения, что дело действительно стоит того, чтобы срываться с места без всякой подготовки, и, не найдя повода для возражений, молча отставил стакан. К вечеру мы уже сидели в отдельном вагоне, прицепленном к паровозу, который дядя Джон выкупил целиком, не торгуясь, — за деньги, которые в обычных обстоятельствах заставили бы даже его поморщиться. Никто в вагоне почти не разговаривал всю дорогу до Милледжвилла; я то и дело перечитывал бумаги Рэнсома, будто мог найти в них ошибку, которую пропустил в первый раз, но ошибки не находилось.

Губернатор Браун принял нас на удивление быстро для внезапного визита без предупреждения — видимо, имя Лафайеттов, появляющееся без записи и в такой спешке, само по себе служило достаточным поводом для срочности.

— Ну, что на этот раз, джентльмены? — он усмехнулся, откидываясь в кресле, когда мы расселись. — Ещё одна инвенция от вашего неугомонного семейства? Признаться, я уже начинаю бояться ваших визитов, мистер Лафайетт — каждый раз чем-то удивляете. Кстати, к слову — сыворотка доктора Шульца оказалась выше всяких похвал. Медицинский департамент в восторге, я подписал расширение контракта вдесятеро, ещё на прошлой неделе.

— Это мелочи, ваше превосходительство, — отмахнулся я, доставая из портфеля бумаги Рэнсома и кладя их на стол перед ним. — По сравнению с тем, что я привёз сегодня.

Он вопросительно взглянул на меня, затем на конверт, и, взяв его в руки, вопросительно поднял бровь.

— Прежде чем вы это прочтёте, — сказал я, — я должен предупредить: то, что там написано, — важнейший секрет всего штата, возможно, всей Конфедерации. Никто, кроме вас и тех, кому вы лично доверяете безоговорочно, не должен знать подробностей. Ни один клерк, ни один писарь.

Браун помолчал секунду, взвешивая серьёзность моего тона, затем сломал печать и развернул бумаги. Начал читать про себя — и почти сразу, будто не веря собственным глазам, начал бормотать вслух, сперва тихо, затем всё громче, будто произнесение слов помогало ему осознать их смысл:

— «...пироксилиновый бездымный порох... стабилизированное хранение... отсутствие порохового облака при выстреле... сырьё — хлопковая клетчатка, обработанная кислотами, без нужды в привозной селитре...»

Он оторвался от бумаг и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предъявившего доказательство существования Бога — но это длилось не дольше пары секунд. Браун слишком долго занимал этот пост, чтобы позволить себе роскошь просто удивляться.

— Лафайетт... вы понимаете, что это значит для армии Конфедерации? — Он тут же осёкся, будто сам поймал себя на неверном слове, и заново сузил глаза. — Хотя постойте. Прежде чем я стану думать об армии Конфедерации — кто ещё знает об этом? Кроме вас, вашего управляющего и, полагаю, Джона с Уильямом?

— Никто, ваше превосходительство. Я приехал к вам первому, минуя даже собственного отца, — я кивнул в сторону Уильяма, — до того, как он узнал подробности.

Браун бросил быстрый взгляд на дядю Джона и отца — не вопросительный, а скорее сверяющий, будто искал в его лице подтверждения моим словам, — и, получив короткий кивок, снова повернулся ко мне.

— Хорошо. Значит, вот что мы сделаем. — Он заговорил быстрее, деловито, будто уже мысленно расписывал следующие шаги. — Ни слова Ричмонду, пока производство не встанет на ноги здесь, в Джорджии, под моим личным контролем. Не потому что я не люблю президента Дэвиса, а потому что стоит этому попасть в чужие руки раньше времени — растащат по всей Конфедерации, и Джорджия останется с тем же дефицитом пороха, что и раньше, только эту идею подарит соседям задаром. Мой штат, мой хлопок, мой секрет — пока я не решу иначе.

— Разумно, — коротко заметил дядя Джон, и по тому, как он это произнёс, было ясно: старые друзья и не ожидали друг от друга иного ответа.

— Сколько людей на производстве занято непосредственно над новым продуктом?

— Рабочих на линии — три десятка с лишним, ваше превосходительство, производство немаленькое. Но каждый видит только свой этап: один обрабатывает хлопковое волокно, другой работает с кислотной ванной, третий занимается сушкой и прессовкой. Ни один из них по отдельности не знает всей цепочки и уж тем более пропорций. Полную рецептуру, от начала до конца, держат в голове только сам Рэнсом да двое химиков, которых он лично обучал последние полгода. Остальные считают, что делают обычный порох по новой, чуть более сложной технологии — и не более того.

— Разумная предосторожность, — кивнул Браун, впрочем, без удивления: похоже, подобная схема была ему знакома по другим секретным начинаниям. — Но и этих троих я бы попросил держать под особым присмотром. Не тюрьма, разумеется — но и не свободный выезд из штата без ведома лично вас или меня.

— Есть ещё кое-что, ваше превосходительство, если позволите, — сказал я, прежде чем Браун успел перейти к вопросу денег. — Обычных мер предосторожности здесь будет недостаточно. Я предлагаю особый режим охраны.

Браун чуть склонил голову, жестом приглашая продолжать, и я, наконец дав волю тому, что обдумывал ещё в вагоне по дороге сюда, заговорил быстро, по пунктам, будто зачитывал давно готовый устав:

— Постоянная рота охранения вокруг завода, отдельно от гарнизонной службы, подчинённая напрямую вам или доверенному офицеру, при чём он не должен знать, что охраняет, и доступа на завод иметь не должен. Пропускная система — у каждого работника, у каждого поставщика должен быть личный документ с подписью и печатью, без него на территорию не ступит ни один человек, будь то хоть сам генерал Ли. Пароли, меняющиеся еженедельно, известные только начальнику караула. Всех жителей в радиусе десяти миль от завода — переселить, землю выкупить или арендовать через казну штата, чтобы никаких лишних глаз и ушей поблизости не осталось вовсе. Конные патрули по периметру, днём и ночью, посменно, плотно, чтобы видели спины предыдущих. И любого, кто окажется в зоне отчуждения без документов — задерживать и допрашивать по законам военного времени, без долгих церемоний.

За столом на мгновение повисла тишина — я успел заметить, как у отца слегка приоткрылся рот, а дядя Джон, обычно невозмутимый, как скала, на этот раз позволил себе удивлённо приподнять бровь. Браун же молчал дольше всех, изучая меня тем же прищуром, каким несколько минут назад прикидывал сумму контракта, — а потом вдруг откинулся в кресле и расхохотался, громко, от души, хлопнув ладонью по подлокотнику.

— Билл, — выговорил он сквозь смех, повернувшись к моему отцу, — твой сын не перестаёт меня удивлять. Ей-богу, я начинаю опасаться за собственное кресло — ещё пара таких визитов, и мои избиратели захотят видеть губернатором его, а не меня.

Он отсмеялся, вытер выступившие от смеха слёзы уголком платка и посмотрел на меня уже серьёзно, хотя весёлые искры в глазах так и не погасли до конца.

— Отличные меры, мой мальчик. Толковые, продуманные — такие, каких я, признаться, сам бы не составил и за неделю раздумий. Сделаем в точности, как ты сказал. Я подпишу распоряжение о переселении и выделении роты уже сегодня вечером.

* * *

Дом встретил меня запахом свежего хлеба ещё с порога — Хэтти, видно, заранее знала о моём приезде и не теряла времени даром. Едва я переступил порог, как она уже спешила ко мне через холл, вытирая руки о фартук, и остановилась в шаге, оглядывая меня с ног до головы тем взглядом, каким смотрят не на хозяина, а на собственного, немного непутёвого ребёнка, вернувшегося издалека.