— Батюшки, — она поднесла ладонь к губам, и я увидел, как в глазах у неё блеснуло что-то влажное, хотя она изо всех сил старалась не дать волю слезам. — Как же вы похудели-то, мистер Генри. Одни кости да мундир на них болтается. Видать, генерал этот ваш Ли вас там вовсе не кормит.

— Хэтти, генерал Ли командует армией, а не кухней, — я улыбнулся, устало опускаясь на стул у входа, чтобы она наконец перестала нависать надо мной с этим тревожным осмотром.

— А должен бы за этим следить, — фыркнула она, ничуть не смущённая моим возражением, и тут же, не дав мне ответить, скомандовала куда-то в сторону кухни: — Делия! Неси всё, что есть — окорок тот, что вчера доспел, хлеб, масло, всё неси! — А затем снова повернулась ко мне, уперев руки в бока с притворной строгостью, за которой безошибочно угадывалась чистая, ничем не прикрытая радость. — Ну ничего, мистер Генри, ничего. Старая Хэтти вас откормит, уж не сомневайтесь. Дайте мне пару недель — от вас в мундире ничего болтаться не будет, наоборот, того гляди швы затрещат.

Я рассмеялся, впервые за долгую дорогу от Милледжвилла позволив себе просто рассмеяться, без задней мысли о порохе, охране завода или следующей встрече, — и на мгновение, глядя на её суетливо-довольное лицо, действительно поверил, что две недели дома способны исцелить куда больше, чем просто голод после лагерного пайка.

— Хэтти, увы, — я покачал головой, всё ещё улыбаясь, но уже без прежней беззаботности. — Двух недель у меня нет. Скоро мне убывать в армию.

Она всплеснула руками, явно готовясь разразиться новой порцией причитаний насчёт того, что пяти дней не хватит даже на то, чтобы как следует его откормить, но договорить не успела — из глубины дома донёсся топот, а следом в холл влетели сразу три женские фигуры, обгоняя друг друга.

Корделия вошла последней, но с таким достоинством, будто нарочно замедлила шаг, чтобы явиться подобающим образом, — остановилась в паре шагов и присела в церемонном, безупречно отработанном реверансе, как и полагалось без пяти минут невесте видного офицера.

— С возвращением, братец, — произнесла она с почти светской серьёзностью, хотя уголки губ у неё предательски подрагивали от с трудом сдерживаемой улыбки.

Октавия и Лавиния подобной сдержанности не признавали вовсе — обе разом бросились ко мне, чуть не сбив с ног, и повисли на шее одна с одной стороны, другая с другой, наперебой тараторя что-то невнятное о том, как долго меня не было, как они боялись, и правда ли, что на войне так же страшно, как пишут в газетах.

— Тише, тише, — рассмеялся я, обнимая обеих разом и краем глаза наблюдая, как Корделия, не выдержав собственной церемонности, всё же шагнула ближе, отбросив весь этикет, и тоже потянулась обнять меня, пусть и с чуть большим достоинством, чем младшие сёстры.

Последней в холл вошла мать — и на этот раз радость возвращения на мгновение сменилась во мне совсем другим чувством, куда более острым и неприятным. Агата будто постарела не на год, а на добрый десяток лет с тех пор, как я видел её в последний раз: у висков прибавилось седины, вокруг глаз залегли морщины, которых раньше не было, а сама она держалась чуть сутулее, чем прежде, будто какая-то невидимая тяжесть давила ей на плечи. В руке она сжимала распечатанное письмо, и по покрасневшим векам было видно — плакала, и не так давно.

— Мама, что случилось? — я шагнул к ней, отстраняя сестёр.

Она попыталась было улыбнуться, взять себя в руки, но улыбка вышла жалкой, надломленной.

— Пришло письмо от Форестье — нашей родни из Луизианы, — она судорожно вздохнула, комкая письмо в пальцах. — Мои племянники... Оба погибли, Генри, в один день, представляешь? Мальчики… я на руках качала совсем ещё недавно... Мне надо ехать на похороны.

— Матушка, ехать опасно, — сказал я как можно мягче, хотя знал: мягкость тут мало поможет. — Новый Орлеан под северянами уже давно. Вся Луизиана — территория, где идут бои, где на дорогах хозяйничают то федеральные патрули, то мародёры, пользующиеся неразберихой. Я не могу отпустить тебя туда одну, да и с сопровождением это не многим безопаснее.

Она вскинулась было, лицо на мгновение исказилось той же горячностью, что я не раз видел у сестёр, — французская кровь давала о себе знать даже сквозь многолетнюю южную сдержанность.

— Поль и Арман... — начала она, будто одни эти имена были достаточным аргументом против любой опасности на свете, — я держала их на руках, Генри, я...

Но осеклась сама, не договорив, и плечи её вновь поникли, а голос сломался куда тише прежнего.

— Но ты прав. Да и отец не отпустит — он мне то же самое скажет, слово в слово, я уже слышу его голос. — Она вытерла глаза платком, силясь взять себя в руки. — Напишу хотя бы. Закажу службу здесь, в нашей церкви, за упокой их душ. Больше я, видно, ничего сделать не смогу.

Она замолчала, прижав платок к губам, и Хэтти тут же оказалась рядом, обняв её за плечи с молчаливой, привычной заботой человека, не первый год утешающего эту семью в горе.

— И это ещё не всё, — выговорила мать чуть погодя, снова взглянув на письмо. — Пришла весть от знакомых из округа Клейтон. Тарлтоны — ты не помнишь их, мы гостили у них однажды, давно, ты был совсем маленьким. Старший их сын погиб. Красивый был мальчик, весёлый...

Я замер на месте — имя слегка царапнуло что-то в глубине памяти, и я не сразу смог отогнать это неуместное сейчас узнавание, спрятать его подальше, туда, где ему было самое место в эту минуту материнского горя.

— Когда же это кончится, эта ваша проклятая война — прошептала мать, и в голосе её было столько бесконечной, вымотанной усталости, что я не нашёл, что ответить, — просто обнял её, крепко, как не обнимал, наверное, с самого детства, и мы так и стояли посреди холла, пока Хэтти тихо, одними губами, шептала что-то похожее на молитву.

* * *

Завод было не узнать. Ещё неделю назад к воротам можно было подъехать беспрепятственно, разве что старый сторож поднимал руку в ленивом приветствии, — теперь же за полмили до въезда дорогу мне преградил конный патруль, двое солдат с суровыми, ничего не выражающими лицами, один из которых грубовато потребовал документы, даже не взглянув на то, кто перед ним сидит в седле, второй в этот момент держал меня на прицеле – моей же собственной винтовки. Я поёжился.

— Подорожная и пропуск, — бросил он, протягивая руку.

Я молча достал бумаги, которые сам же и утверждал накануне с губернатором, и протянул ему. Солдат развернул документ, пробежал глазами по имени — и я увидел, как выражение его лица меняется буквально на глазах: суровость сменяется растерянностью, а затем и неловкостью.

— Прошу прощения, капитан Лафайетт, сэр, — он торопливо вернул мне бумаги, вытянувшись в седле почти по стойке смирно. — Не признал сразу. Приказ строгий — всех без разбора проверять, невзирая на лица.

— Правильно делаете, — ответил я, пряча пропуск обратно. — Именно этого я и добивался.

Дальше картина становилась всё интереснее. Вдоль всего периметра завода уже вырастал новый забор — высокий, из свежеобтёсанных досок, а поверху, как я успел заметить, тянулась причудливая корона из вбитых гвоздей и вмурованных в раствор осколков битого стекла, поблёскивающих на солнце. На равном расстоянии друг от друга поднимались деревянные вышки — грубые, наспех сколоченные, но уже увенчанные небольшими навесами от непогоды, и на каждой я разглядел по три силуэта с винтовками, зорко оглядывающих окрестности.

Рэнсом встретил меня у ворот, и по его лицу было видно: он и сам ещё не до конца свыкся с тем, во что за считанные дни превратилось привычное ему предприятие.

— Мистер Лафайетт, — он покачал головой, оглядывая новый забор, — я, признаться, ожидал усиленной охраны, но не... этого размаха. Вышки, конные патрули, забор, будто королевская тюрьма здесь, а не завод.

— Чарльз, — я остановился рядом с ним, тоже глядя на растущую стену, — это только начало. Вы владеете сейчас самым важным военным секретом, пожалуй, во всём мире, не только в Конфедерации. Я вам говорил ещё на прощание — вы даже не представляете, какие это деньги. И раз уж вы владеете такими деньгами, будьте готовы, что и охранять их будут соответствующе.