Управление меня встретило неожиданно людно. У самого крыльца, важно расположившись в лучшем кресле конторы, восседал дядя Роберт — приехавший специально из Чарльстона, чтобы лично согласовать сумму первого контракта от имени семьи. Рядом с ним, за тем же столом, сидел присланный губернатором порученец — невысокий, суховатый человек неопределённо-зрелых лет, с жидкими рыжевато-песочными бакенбардами, тронутыми ранней сединой, и нервной, суетливой манерой поправлять то манжеты, то бумаги перед собой, что выдавала скорее старого конторского служащего, чем человека, привыкшего повелевать. На кислом, вытянутом лице застыло выражение человека, которого методично доят, будто упрямую козу, не желающую давать молоко. Судя по россыпи исчёрканных цифр на бумаге перед ним, дядя Роберт уже успел выжать из первоначального предложения губернатора заметно больше, чем тот рассчитывал уступить.

— Дядя Роберт, — я кивнул, стараясь скрыть удивление при виде этой стихийной ярмарки прямо у нашей конторы, — не ожидал вас здесь застать лично.

— Губернатор не любит ждать, мой мальчик, а я не люблю доверять важные цифры бумаге и почтовым дилижансам, — он усмехнулся, кивнув в сторону приёмной. — А вот эту публику, полагаю, объяснять не нужно?

Объяснять и вправду не требовалось. Секретность, которую мы с таким тщанием выстраивали вокруг самого производства — заборы, вышки, конные патрули, — оказалась бессильна против куда более простого механизма: самого факта, что Лафайетты вдруг стали скупать хлопок в объёмах, которые не укладывались ни в одно разумное объяснение для обычного текстильного дела. Что именно делают с этим хлопком, никто из соседей знать не мог и, надеюсь, не узнал — но самого слуха о нужде оказалось достаточно, чтобы он расползся по плантаторским гостиным быстрее, чем расползается пожар по сухой стерне.

А нужда в покупателе на хлопок у плантаторов была отчаянной. С блокадой рынки Европы закрылись для них почти наглухо, склады по всему штату ломились от урожая, который некуда было девать, — и вот теперь, услышав шёпотом передаваемую новость, соседи, кузены, едва знакомые джентльмены с дальних плантаций выстроились в очередь, готовые отдавать хлопок чуть выше себестоимости, лишь бы не смотреть, как он гниёт на складах без всякой пользы.

Дядя Роберт, впрочем, и сам времени даром не терял. Присмотревшись к нему внимательнее, я заметил, с каким деловитым прищуром он то и дело поглядывал через моё плечо на толпившуюся в приёмной очередь — и быстро понял: помимо главного поручения от губернатора, у него, похоже, созрел и дополнительный маленький гешефт. Выступить посредником по квотам на закупку хлопка для завода, беря свою долю (не деньгами, что вы, какая пошлость – услугами и обязательствами) с каждой сделки между отчаявшимися плантаторами и моим предприятием, — вот что, судя по этому взгляду, уже вовсю прикидывал в уме мой предприимчивый дядюшка.

— Мистер Лафайетт, позвольте представить, — дядя Роберт широким жестом указал на порученца, — мистер Фрэнк Кеннеди, доверенное лицо его превосходительства губернатора по вопросам снабжения.

— Кеннеди, — я кивнул, пожимая ему руку. Фамилия отозвалась сразу и совершенно не к месту: Даллас, открытый лимузин, зернистая хроника, 1963 год. Я едва не хмыкнул вслух. Прадед того Кеннеди, если мне не изменяла память, лишь недавно сошёл в Бостоне с ирландского корабля, а стоявший передо мной обладатель песочных бакенбардов и беспокойных манжет на будущую династию походил меньше всего на свете. Но под этой первой, очевидной ассоциацией шевельнулось что-то ещё, тише и ближе, никак не связанное ни с Далласом, ни с Бостоном. Прежде чем я успел за него зацепиться, на стол легла первая страница расчётов Рэнсома, и цифры утопили это смутное ощущение.

— Мистер Лафайетт, — Кеннеди прочистил горло, явно решив взять инициативу в свои руки, пока дядя Роберт не начал новый раунд выкручивания рук, — губернатор уполномочил меня предложить сто пятьдесят тысяч долларов в год на первое время, с пересмотром условий по итогам испытательного периода.

— Сто пятьдесят, — Рэнсом, до этого молчаливо раскладывавший свои бумаги, не сдержал короткого весёлого смешка. — Мистер Кеннеди, при заявленной мощности производства это даже не покроет расходы на сырьё, охрану и жалованье мастеров, я уж не говорю о прибыли.

— Завод строился и охранялся не на средства казны штата, — тут же вставил дядя Роберт, откидываясь в кресле с видом человека, начинающего партию, исход которой ему давно ясен. — Риски, вложения, секретность — всё легло на плечи семьи. Вашего тут только охрана и конные патрули. Лошадей, к слову, кормят нашим овсом. Четыреста восемьдесят тысяч, и ни центом меньше – и то, только из уважения к дружбе Джона и господина губернатора.

Кеннеди болезненно поморщился, будто у него разом заболели все зубы.

— Это... это немыслимая сумма для одного контракта, джентльмены – почти полмиллиона. Казна штата не резиновая.

— Казна штата, — вежливо заметил я, — сэкономит куда больше на том, что перестанет зависеть от привозной селитры, которую блокада с каждым месяцем делает всё дороже и рискованнее в доставке. Посчитайте это как страховку от военной катастрофы, мистер Кеннеди, а не как обычную закупку.

Торг продолжался ещё добрых три часа — Кеннеди пытался сбить сумму, апеллируя то к скромности бюджета, то к патриотическому долгу, то к христианскому смирению, но дядя Роберт парировал каждый довод с той невозмутимой методичностью, с какой опытный фехтовальщик разбирает атаки новичка, а Рэнсом то и дело подкреплял цифры сухими выкладками по себестоимости и производственным мощностям. В конце концов сошлись на середине, которая, впрочем, оказалась куда ближе к первоначальному требованию дяди Роберта, чем к предложению Кеннеди.

— Триста семьдесят пять тысяч долларов на первый год, — подытожил я, — с правом штата в одностороннем порядке, безакцептно, удвоить объём поставки в случае острой военной нужды — по той же цене за единицу товара, без дополнительного торга.

Кеннеди устало кивнул, доставая перо, будто само это движение стоило ему остатка сил.

— Полагаю, господин губернатор согласится. Выбора у него, признаться, не так уж много.

— Разумный вывод, — благожелательно улыбнулся дядя Роберт, придвигая к нему договор для подписи, и я готов был поклясться, что в этой улыбке промелькнуло нечто хищное, чему позавидовал бы и аллигатор из болот Луизианы.

Как только Кеннеди — под конвоем двух конных охранников, которые теперь сопровождали за ворота абсолютно каждого, невзирая на чин, — скрылся за поворотом дороги, Рэнсом придвинул к себе лист с итоговыми цифрами контракта и принялся считать, шевеля губами, водя пальцем по строчкам.

— Так, триста семьдесят пять тысяч... пять процентов от этого... — он умножил, зачеркнул, начал заново, — это выходит... восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят?

Дядя Роберт, наблюдавший за этими вычислениями со снисходительной полуулыбкой человека, для которого подобная арифметика была не сложнее счёта до десяти, мягко кашлянул.

— Мистер Рэнсом, при всём уважении — вы же считаете пять процентов от выручки, а не от прибыли. А ваша доля, если я верно помню условия, оговорена именно от чистой прибыли предприятия, не от валового контракта.

Рэнсом застыл с пером в руке, явно сбитый с толку этим уточнением.

— Простите, я... не силён в таких тонкостях. Валовая, чистая — для меня это всё звучит одинаково запутанно, если честно.

— Ничего постыдного, я ведь тоже не понимаю в порохе ровным счётом ничего — Роберт придвинул к себе тот же лист и начал считать сам, легко, почти не задумываясь, будто перекладывал костяшки на счётах. — Стоимость сырья у вас, по счастью, почти нулевая — хлопок, считайте, достаётся даром. Основные траты — на рабочих, на охрану, на амортизацию оборудования. Даже с учётом всех накладных расходов, при такой цене контракта прибыль составит никак не меньше половины выручки, а то и больше. Скажем, сто девяносто — двести тысяч чистыми за год.